Всё о глазах Антона Звёздочкина

      В такие дни как этот, сердце щемит до громкого ритмичного стенания, в тугую улитку заворачиваются внутренние органы, образуя желание отправить недавний обед наружу, на деревянную пахнущую лаком парту в потоковой аудитории. Состояние тошноты вообще было для Олежи в состоянии стреса перманентным, но сегодня оно достигает своего пика.       Голова пухнет от накопившихся обид и недосказанностей. Столько мыслей роится в мозгу, хотется кричать Антону в лицо, о том как он неправ, о том, где неправ, почему, как нужно. Рассказать ему всё, что чувствуешь, что не можешь приподнести в обычном мирном разговоре. Кричать до тех пор, пока воздух не выйдет из лёгких совсем, губы не пересохнут, пока Звездочкин наконец не возьмёт его руки в свои ладони, и не скажет, что понял всё, что исправится готов.       Душнов не слушает лекцию. Не может услышать. Поднимается тихо, выходит за дверь, плетётся до мужского, шаркающей походкой. Может, обеду, действительно, суждено сегодня выйти? Нет, пожалуй, ещё не время.       Садится на подоконник, рывком открывает скрипучее окошко, получает удар свежего майского ветра в лицо. Запахи улицы ударяют в нос, свежая листва шумит так приятно, что на секунду кажется, будто и не слышно собственных чувств, слезливых надежд на понимание, бесполезных страданий, наполняющих до краёв.       Олежа смотрит вниз на зеленеющий газон, и думает, что выпади он сейчас из окна, Антон точно пожалел бы, что вёл себя как последняя, по мнения Олежи, естественно, скотина. Почему-то, вид Антона со слезящимися глазами, вызывает сейчас только пугающее внутреннее удовлетворение.       Отгоняет эти мысли. Глупые, детские, как и всё поведение Олежи. Вот какой он, Олежа, именно поэтому и не Олегсей. Потому что, как ребёнок, не может смириться с чужим мнением, бьется кулаками в стенку, надеясь, что её жёсткость изменится. На деле, человек, знающий сопромат, заявил бы, что такими темпами можно, разве что, раскрошить костяшки пальцев в труху и сбить кожу до кровавых ран.       А может, Душнов — гуманитарий. Может, не хочет решать, не хочет думать. Хочет только понимания, безусловного согласия. Чтобы его мнение ставили в рамочку или вешали на ту же самую стену. Стену, избитую его же руками.       Нужно брать себя в руки, перестать думать, пойти на перемирие. Протянуть мизинец, сказать детскую присказку про «мирись и больше не дерись», обняться, жить дальше в мире и несогласии. Без затрагивания конфликтных тем, без выяснения кто прав, а кто нет, без вечного противостояния справделивости и здравого смысла.       А может быть, нужно подумать? Поговорить, проговорить десятки раз, объяснить друг другу, что же с ними случилось, чтобы понять наконец, как идти дальше, и нужно ли.       В аудиторию Олежа возвращается только забрать вещи. Пара уже закончилась. Обычно, его встречал после учёбы Антон. Сегодня… Сегодня он тоже приехал.       Олежа идёт к машине, с видом совершенно подавленным, чувствуя себя, к слову, ещё более паршиво. От мыслей о разговоре — мутит, от мыслей о конструктивном диалоге двух взрослых людей — выворачивает наизнанку.       Он мог когда-то говорить здраво, мыслить за двоих, оценивать ситуацию со всех сторон. Только вот в последнее время постоянные усталость и недосып не оставляли сил ни на что. Олежа еле как мог наскрести на учёбу.       Садится в машину молча. Антон тоже молчит. Едут в полной тишине, даже Москва за окном будто стала тише. Обрывать словами натянутую по всей антоновой машине нитку с колокольчкиом не хотел никто. Антон устало смотрит на дорогу, Олежа — за окно.       — Олеж, поговорим? — подаёт голос Звездочкин. Он почему-то чувствует себя постоянно виноватым в таких вот ссорах, быть может, потому что вид обиженного Олежи больше всего походит на пнутого одинокого котёнка в пустой коробке, оставленного без еды и воды.       Душнов молчит в ответ. Молчание его многозначительное, задумчивое. Антону даже слышится что-то в этой тишине.       — Мы ведь оба совершили ошибку, верно? — продолжает Антон. Олежа на это заявление только сдержанно фыркает, продолжая пялиться в стекло. — И оба об этом сожалеем.       Звёздочкину никак было не увидеть, что Олежа закатил глаза.       — Нам нужно обсудить всё, подумать и прийти к соглашению.       Душнов мысленно считает до десяти. Размеренно дышит. Собирает бинго из классических подводок к примирению.       — Олежа, что ты думаешь?       Олежа думает, что Звёздочкин бесталанно изображает из себя взрослого. Что из травмированного ребёнка не выйдет хорошего взрослого. Что он ни за что этого ему не скажет.       — А что тут можно думать, Антон? Мне надоели твои бесконечные рассказы о светлом будущем. Мне нужно светлое или хотя бы в меру тёмное настоящее. Я хочу, чтобы ты был со мной, рядом со мной, а не расходился бесконечными листовками по толпам, постами по интернету. Я уважаю твоё стремление к справеливости, но не понимаю одного, неужели её заслуживают все, кроме меня?       Вывалив тираду в лицо Звездочкину, Олежа продолжает смотреть на него не отрывая взгляда. Сегодня он хочет свой ответ, и он его получит.       Антон точно знает, что Олежа уважает его стремление. Олежа был тем, кто помогает даже тогда, когда сам себе помочь не может.       — Я понимаю тебя, — неуверенно говорит Звёздочкин.       — Нет ты не понимаешь! — взрывается Олежа.       — Понимаю тебя, Олежа! Но и ты меня пойми, такие у меня жизненные принципы. Без этого я не могу. Я думаю о светлом завтра для всех.       — А я хочу быть не просто рядом с тобой, Антон. Я хочу быть с тобой, понимаешь? Ты и я, — Душнов нервно треплет свой же рукав. — Светлое завтра наступит у кого-то другого. Вот бы оно и у нас наступило, Антон! Жизнь не такая длинная штука, чтобы целиком тратить её на борьбу. Нужно знать предел. Как в математике. Как во всех областях.       Машина остановливается у общежития номер 12. Олежа выскакивает моментально, закрывает уши, не желая слышать слов Антона. Когда он придёт и скажет, что готов посвятить ему время, тогда они обязательно помирятся, поговорят, обсудят всё. Сегодня — не этот день. Сегодня Олежа так устал. Сегодня Антон раздражает его больше, чем когда бы то ни было.       ***       Антон неловко шаркает ботинком, стелит по земле глаза, не решаясь поднять, стоит нашкодившим ребёнком. Понимает, что делал не так, может не до конца, но точно старается. Раскаяние видно по лицу.       Кладёт цветы на сырую землю, шепчет тихое «прости меня». Лицо Олежи с победным видом смотрит на него с фотографии.