ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      Киммоти пишет какую-то чепуху, не сдавшуюся ни ему, ни кому бы то ни было ещё, на стикерах, приписывает снизу «не забыть!!!» и лепит бумажки на всё подряд. Комната красится в кислотно-желтый сантиметр за сантиметром, заливается им будто солнечным светом и заполняет максимум пространства, не оставляя места под деструктивные мысли.       Будто само его существование — не чья-то деструктивная мысль.       На самом деле. На самом деле он даже не собирается сегодня никуда выходить.       На самом деле вечером он собирался целую вечность просидеть в тёмной комнате, завернувшись в одеяло, питаясь раз в три дня консервами и чипсами, а потом на топливе самоненависти опустошать желудок, долго разглядывать своё лицо в зеркало на предмет высыпаний и пытаться вспомнить, где у него поближе лежит что-то острое, но.       Но как-то умный пост в интернете сказал ему: никогда не доверяй тому, что думаешь после девяти вечера. Так что Киммоти решает просто пропустить день, потому что голова болит то ли от того, что он пропустил вчера приём лекарств, то ли от того, что уже забыл, когда в последний раз ел. Где-нибудь вечером закажет доставку, а сейчас попрактикуется в написании эссе для DALF, рассортирует по папкам предметные блоки и ещё раз пробежится глазами по листочкам для заметок, потому что он уже ничерта не помнит.       Сейчас. Сначала проверит, как дела у нормально функционирующих людей.       Киммоти невидяще пролистывает истории в инстаграме и удивляется количеству зеленых рамочек.       Ито.       Одиннадцать часов назад: Ито кричит что-то из битлз в микрофон. Десять часов назад: Ито снимает, как уговаривает Кацуру кричать что-то в микрофон. Шесть часов назад: простыня текста с кучей опечаток о том, что им обломали игру в бутылочку на поцелуи.       Два часа назад, зеленая рамочка: фото засоса и смайлик обезьянки, закрывающей рот. Киммоти мутит.       Кацура.       Два часа назад: рассвет через окно машины. Будто был не с ними. Двадцать три минуты назад: «Guten Morgen!» и чашка кофе.       Директ, две минуты назад: сядешь ко мне сегодня?       Киммоти очень хочется отказаться. Киммоти очень хочется отказаться от своих принципов и все ему рассказать, но они даже не друзья, а еще рассказывать толком нечего.       Киммоти даже не собирается сегодня никуда выходить, но почему-то идёт в душ и долго стоит в прострации, сжавшись под напором обжигающе горячей воды, пока в глазах не начинает темнеть, наспех сушит-укладывает волосы, замазывает синяки под глазами и выравнивает тон кожи. Отвлекается на уведомление.       Директ, тридцать секунд назад: я взял на тебя кофе       Его безразмерные свитера и жилетки всегда пахнут апельсиновой жвачкой (Киммоти это ненавидит, у него аллергия на цитрусовые), его почерк в конспектах отличается от почерка в записных книжках, его знают и любят все, но никто не знает, что он любит.       Никто не вспомнит цвета его глаз, наверное.       Янтарные. Они янтарные, и Киммоти хочет этого не знать.       Директ, только что: если что, ты не обязан садиться со мной только из-за кофе, но у нас самостоятельная по гражданскому праву и я ОЧЕНЬ надеюсь тебя подкупить       Киммоти печатает: тебе по нему автомат, ты не можешь не знать его, ты ведь не дурак, Кацура, что тебе от меня нужно, — но не отправляет. Стирает.       Директ, исходящие: батончик без сахара и я сяду хоть к тебе, хоть к тебе на колени       Кацура шлёт ему гифку со смеющимся щенком и Киммоти блокирует экран. Тратит минут десять на подбор одежды. Оглядывает комнату, закидывает в рюкзак тетрадь на кольцах, даже не проверяя, какой там сейчас стоит блок. Может, сегодня он впервые за учебный год придёт даже до начала пары.       Люди слишком громкие. Он не любит осень, потому что жизнь замирает, ветер крепчает, однокурсники повышают децибелы и голова раскалывается так, будто из неё сейчас вылезет какая-нибудь богиня. Таро вылавливает его в веренице бесконечных коридоров, спасательный круг, якорь, поляриссима, маяк, осторожно передаёт ему всё ещё тёплый бумажный стаканчик, и ненавязчиво уводит в сторону аудитории. По какой-то причине напряжение в висках спадает. Или глушится, по крайней мере.       — А батончик? — Киммоти отхлёбывает немного и ненавидит то, как много Кацура помнит о его вкусовых привычках для человека, с которым им друг на друга почти даже всё равно.       — Я подумал, что преподаватель явно что-то заподозрит, если во время проверочной работы ты будешь сидеть у меня на коленях, — он даже придерживает дверь, какая прелесть.       — Я не сяду к тебе на колени на публике, у меня есть репутация, — Киммоти поднимается на средний ряд и продвигается ближе к стене, потому что это совмещённая лекция у разных школ (иначе они с Таро и не пересеклись бы сегодня) и последнее, что он хочет — быть облепленным незнакомыми людьми. Как же громко. Как же шумно. И знакомое лицо. — Утра, Хара.       Он с какой-то необъяснимой радостью наблюдает, как Такаси, из-за которого Таро чуть в своё время не выгнали из студсовета, меняется в лице, явно как-то по-своему истолковав их разговор об условиях обмена услуг на злаковый батончик.       Впервые задумывается о том, как странно выглядят их отношения со стороны. Как странно они выглядели, когда долго спорили на заседаниях студсовета о каких-то мероприятиях, а потом до позднего вечера вместе планировали их подготовку, пока охранник не указывал им на дверь ещё более настойчиво, чем несколько часов до этого. Когда Сайондзи через окно залезал к нему в комнату общежития, и они вместе шли на пары на следующий день. Когда он угрожал покинуть пост президента совета их факультета, если Кацуру выставят, и когда он действительно это сделал, несмотря на то, что Таро сам принял решение уйти.       Уже банально потому что без него там было откровенно нечего делать.       — Доброе утро, — Хара, наконец, отвечает, но Киммоти чувствует, что сейчас он снова запустит свою пластинку с предложениями вернуться.       И он запускает. Говорит и что члены их направления ждут его возвращения, и что объединённый совет студентов тоже зовёт его обратно, если он не очень нагружен учёбой, и что, даже если ему больше не интересна эта сфера, он может взять под управление старостат.       Будто старостат может быть кому-то интересен.       — Нет, — он лениво тянет слово. — спасибо. Я всё равно собираюсь отчисляться ближе к лету.       Он усаживается и раскладывает вещи. Чувствует на себе взгляды как минимум (хотя там явно уже появилось больше заинтересованных слушателей) двух пар глаз. Почему-то решает оправдаться.       — Я не думаю, что пройду отбор на студенческий обмен. На стажировку подаваться не хочу, там работать придётся, отчёты ещё писать. Проще отчислиться и поступать сразу туда.       Таро садится рядом. Самое приятное, что он никогда его не осуждает. Ему, Киммоти думает, по большей части вообще всё равно. Есть он, нет его. Оно и к лучшему. Но он заговаривает вполголоса:       — Так ты в итоге на юриспруденцию или в журналистику планируешь? Два года назад ещё не решил просто, я подумал, ты интерес потерял.       Всё-то ты помнишь, думает Киммоти. Всё-то ты помнишь, а лучше бы забыл. Забыл, как я забуду тебя через две недели после переезда на другой конец материка.       — На что родители согласятся, туда и пойду.       Это так глупо и нелепо. Что Кацура, что Хара, что даже Ито упорно трудились, выгрызая себе право учиться тут, а Сайондзи буквально плывёт по течению и не знает, куда ещё податься, цепной пёс своего собственного эскапизма, потому что хочется куда-то, где не здесь. Куда-то, откуда не захочется сбежать. Или хотя бы куда-то, откуда не получится сбежать.       Предсказуемо, Кацуре не нужна помощь на тесте. Предсказуемо, Сайондзи краем глаза замечает у него в ответах пару ошибок и указывает ему на них. Предсказуемо, его всё-таки отправят на юрфак.       К концу занятия головная боль возвращается с утроенной силой. Он решает прогулять оставшиеся, прощается со всеми одногруппниками, чьи имена и лица так и не запомнил. Хара, наверное, хочет что-то спросить, но он уходит быстрее. Даже быстрее, чем дожидается Кацуры, который просил подождать, пока он сдаст свою работу.       В уведомлении, от Таро: мне кажется, ты не совсем в порядке. если есть что-то, с чем я могу помочь…       Киммоти даже не открывает сообщение, чтобы дочитать его. То ли он слишком плохо шифруется последние дни, то ли Кацура чёртов детектор лжи.       Уже дома он вместе с так и не пригодившейся тетрадью достаёт злополучный батончик, на который пытался развести Таро утром, и смотрит непонимающе на белый прикреплённый листок.       «Позаботься о себе».       Киммоти срывает все жёлтые листочки в зоне досягаемости и звонит своему психотерапевту.