ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      — Извини, что давно не приходил, — Кацура всегда как дождь. Приходит без приглашения и портит ему полы.       Сайондзи потягивается-затягивается порцией дыма, думает, что «Давно» для него уже неизмеримо долго перестало быть какой-то значимой категорией. Что время в принципе перестало для него существовать.       — Сыро, — он поднимается на локтях и смотрит на Кацуру с нелепым белым целлофановым пакетом с кучей контейнеров и чувствует знакомые приятные запахи. — Бумагу в сёдзи надо будет заменить.       Кацура кивает и уже не пытается сказать чего-то вроде «на что-нибудь понадёжнее бумаги» или «можно в принципе отсюда уйти».       Да можно, вообще-то. Но так бывает иногда.       Клетка открыта, но птица не улетает.       — Принёс тот твой заказ, — он поднимает пакет, привлекая к нему внимание. — Что-то умное с морепродуктами. Лосось ещё.       — Ради бога, хватит капать на пол, — Сайондзи устало встаёт, не выпуская трубки из рук, не поправляя сползающего с белых плеч кимоно, и отчего-то знает, что Кацура смотрит. Залезает в какой-то ящик, кидается в него полотенцем, и отчего-то знает, что Кацура ловит.       Они ужинают в помещении. Дождь, в отличие от Кацуры, почти не напоминает о себе. В отличие от Кацуры, который гремит посудой друг о друга, что-то рассказывает об аспирантуре, Киммоти его почти не слушает.       — Странно, что ты не взял терпуга, — они распивают какое-то хорошее саке из Сидзуоки, плату за заказ, полученную так давно, что Киммоти уже не считает, сколько прошло с тех пор.       — Нет, а должен был? — Кацура наполняет их бокалы (потому что в какой-то момент пришёл с идеей, что такой саке должен распиваться из бокалов для белого вина).       Сайондзи устало вздыхает.       Кацура как-то пришёл в такой же дождливый день и сказал «навевает воспоминания», и тогда он впервые подумал, что, на самом деле, он прожил так долго (уже не имеющее значения долго), что для него любой процесс, любое явление будет навевать воспоминания.       Бесконечное дежавю.       То ли правда приснилось, то ли правда случалось.       Иногда плавать между сном и реальностью наскучивало.       — Нет, — он смотрит на Кацуру, на въевшиеся в подкорку плавные черты лица, прищуренные глаза и светлые волосы, которые всё ещё помнит наощупь. На светлые ресницы, кажущиеся короткими, но отбрасывающие длинные, как лапки пауков, тени на его смугловатые щёки при резком свете. — Просто ты слишком похож на своего прадеда.       Со стороны которого было как минимум грубо ни разу не прийти повидаться. Хотя бы во сне.       — Да, ты уже говорил. Только за сегодня раза четыре, — он почему-то улыбается, но его улыбка сама пронизана меланхолией и всего этого места, и всей этой ситуации, и Сайондзи думает, как же плохо, это я тут прожил отвратительно длинную жизнь, ты должен бежать из этого места, пока молод, пока можешь.       Если бабочка заберётся к птице в клетку, птица её склюёт.       Он ещё о чём-то говорит. Мир вокруг меняется неизмеримо быстро, и Киммоти заземляется как может. Хорошая еда и книги, вышивка и каллиграфия. Написание стихов. Перевод китайских текстов. Последнее получается так себе, но судить его некому.       Мир вокруг меняется неизмеримо быстро. Таро, — этого тоже зовут Таро, что за чудовищно жестокое совпадение! — в отличие от своих предшественников на посту Мальчика-на-побегушках (ладно, два поколения до этого были Девочки-на-побегушках), не пытается вытащить его во внешний мир.       Только сам приходит.       Всё реже. И реже. И реже.       — В десяти ночах грёз, — Киммоти смотрит, как он набивает ему трубку, и чувствует странное умиротворение, — я не знаю, проходят ли его у вас, первая новелла из цикла…       — Про женщину, которая сказала ждать её сто лет? — он действует отточенными движениями, но лицо его расслаблено, и руки его не напряжены, и сам он будто вот-вот провалится в сон, и Сайондзи думает, тебе нельзя, хотя бы ты должен оставаться здесь, и время достаточно жестокая штука, равнодушная к нашим переживаниям, и лучше бы тебе уйти. — Тоже кого-то ждёшь?       Киммоти ничего не может поделать с собой, наклоняется и целует его в лоб, ничем не руководствуясь, через неплотно задвинутые сёдзи случайно бросает взгляд на далёкое небо, на одиноко мерцающую рассветную звезду.       — Никто не просил меня ждать.       Сайондзи думает, что понял, что сто лет уже прошли.