ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      Жизнь оказывается не спиралью, направленной в бесконечность, а лентой Мёбиуса, наручниками сковывающей руки. Киммоти не знает, какой у него любимый цвет (ему не сказали) (его не спрашивали), какой музыкальный инструмент должен будет солировать на его свадьбе/юбилее/похоронах, нужное обвести, каково это — целовать того, кто тебе хоть немного нужен.       Киммоти, в общем-то, в целом нуждаться не научили. Не приучили.       Шёлковый шнурок не оставляет странгуляционной полосы. Жаль.       Это забавно. Куда бы ты ни сворачивал, всё равно возвращаешься туда, откуда начинал.       Носишь ту же полагающуюся одежду, от которой открещивался. Занимаешься работой, которой пренебрегал.       Они обрубают крылья и называют эскапистом. Убежал, мол, от обязанностей.       У-бе-жал.       Киммоти сам себя поправляет: -гал.       Кацура улыбается, сверкает крапинками золота (самородками) в глазах, не отвечает на колкости и остаётся достаточно далеко, чтобы не слишком близко.       — Не убегай, пожалуйста, — он говорит (стреляет патронами слов, завёрнутыми в стальное кружево). Киммоти последние минут двадцать стоит на месте и сейчас не понимает, кто из них сходит с ума. Таро продолжает, — Когда ты так в себе закрываешься, руки скрещиваешь, мне очень хочется тебя обнять.       Киммоти смотрит ему прямо в глаза, усмехается, и от усмешки этой звёзды стираются в стеклянную пыль.       — Почему тогда не обнимаешь? — он не подпускает к себе на пушечный выстрел — двенадцатимильная граница территориальных вод. Сам палит с берега.       — Не хочу вторгаться в личное пространство. Тебе очень важно чувствовать себя защищенным, — он уворачивается и изворачивается, и вертит словами и мнениями других людей о себе как может, и Киммоти одновременно в ужасе от его терпения и в восхищении от его откровенности.       Так и свихнуться недолго. С таким ураганом эмоций.       — Мог бы предложить что-то вроде закона о пересечении границ.       — Могу я обнять тебя? Прямо сейчас, — он не дает Киммоти ответить, сразу продолжает, — Я и потом спрашивать буду. Если хочешь.       Киммоти вздыхает.       — Не хочу. Не спрашивай. Просто делай.       Таро различает все его полутона и оттенки, не подбирается ближе чем на пушечный выстрел и даёт ему кое-что на букву в, что Киммоти уже произносить не рискует: выбор. Волю. Внимание.       У Таро громко и часто бьётся сердце, от него пахнет апельсинами (Киммоти говорили, что у него предрасположенность к аллергии и лучше бы держаться от них подальше) и хвоей (смола липкая, не трогай, испачкаешься, застыла в его глазах янтарём), он прижимает ладонью голову Киммоти к своему плечу, гладит другой рукой по спине, ничего не требует взамен.       — Я думал, ты скорее бросишься со скалы, чем в объятья кому-то.       Киммоти не выдерживает.       — Ты не кто-то, — и сминает его рубашку на спине.       Я не бросаюсь, — хочется сказать.       Он говорит, Сайондзи хочется обнять, когда он закрывается в себе. Что ж.       Киммоти больше никогда не скрещивает рук, ибо       узнать Таро было судьбой, заинтересоваться — случайностью, довериться — выбором,       которого он предпочёл не делать.       А это так. Минутная слабость.