ярмарка твоих неоправдавшихся ожиданий

      — И всё же, это цирк какой-то, — говорит Киммоти, разуваясь, пока Таро поворачивает ключ в замке.       День был долгим. Будь им лет по двадцать, длился бы ещё часа четыре, но когда большей части компании завтра на работу, особо засидеться не получается. Да и не хочется.       — Даже не театр? — Кацура подаёт голос из прихожей, пока он проходит в спальню и разваливается на кровати, не в силах даже сначала снять с себя так легко мнущуюся рубашку. Не находит сил ответить. Чувствует, как прогибается под чужим весом матрас совсем рядом, перекатывается, укладываясь головой на колени. Моментально ощущая его пальцы в своих волосах.       Как минимум приятно, как максимум — он прямо сейчас здесь отрубится, вот в таком виде, и придётся Кацуре ему по лицу ватными дисками с мицеляркой проходиться, переодевать спящего в домашнее и идти с кем-нибудь там перепискиваться, потому что обсудить день с кем-то всё же хочется. Нет, так не пойдёт, решает Киммоти, никто тебе кроме меня сейчас не нужен.       — Даже не театр, — он выдыхает куда-то Таро в бедро. — Нам даже тридцати пяти нет, и посмотри, во что мы превратились. Возвращаемся домой в девять вечера, и это мы уже приехали, даже не только вышли.       Кацура тихо смеётся, вообще его всерьёз, по-видимому, не воспринимая, так что приходится бросать на убеждение.       — А всё почему? — он переворачивается, чтобы смотреть ему прямо в глаза, но натыкается на что-то по-особенному отзывающееся в сердце и немного стопорится. — Потому что все эти вещи с графиками сна, сбалансированным питанием и всякие советы по заботе о себе из дешёвых книжек о любви к себе и статей в интернете работают. И это раздражает.       Кацура смотрит заинтересованно, склонив немного голову к плечу — обнажая шею, на которой горят две точки грима, след от укуса, часть их сегодняшнего парного (Киммоти хочет пробить кулаком стену) костюма.       Чуть ниже — след от самого настоящего укуса, потому что позавчера они обсуждали, в чём пойдут, Киммоти предложил вампира и его жертву, Таро сказал, что он просто ищет повода, чтобы его укусить, и Киммоти ответил, что ему, во-первых, поводы не нужны, он и так может, а во-вторых, сейчас он до того договорится, что его в шею укусят и тональник спрячут. Так и произошло.       — Это раздражает. Мне по привычке хочется упереться рогом, я привык к этому, но тут нет смысла упираться. Потому что правда легче просыпаться, когда ложишься до двенадцати. И кожа лучше, когда пьёшь много воды. Серьёзно, я начал есть овсянку, во что я превратился?       Таро оглаживает его по контурам лица, и он подставляется, даже не вопя, чтобы сейчас вот перестал это делать, встал, помыл руки и вернулся. Потому что не до этого, потому что они на какой-то особой волне откровения сейчас, на которой удержаться сложнее, чем на неё попасть.       — Я думаю, это более чем нормально, — Таро кивает скорее для себя, чем для него, свободной рукой перехватывает его левую ладонь и сплетает их пальцы. — Ты меняешься, взрослеешь, пересматриваешь какие-то взгляды на жизнь.       — Ты буквально говоришь о взрослении человеку, который на днях сразу после секса сел дочитывать Капитал Маркса чтобы доказать какому-то подростку в твиттере, что он неправильный левый, — Киммоти сжимает его пальцы в ответ, на какую-то долю секунды они стукаются кольцами, и что-то в этом такое есть.       Кацура подавляет смешок и проводит кончиками пальцев ему по лбу, убирая чёлку. Надо будет подстричься, кстати.       — Тут я знал, на что иду, — он кивает с почти серьёзным лицом, — но в остальном ты правда меняешься. И я тоже. Никогда не думал, что буду просчитывать бюджет на полгода вперёд, но так вышло.       Киммоти очень хочется добавить к слову бюджет что-нибудь вроде «совместный». Или «семейный». Много что хочется, но всё ещё страшно, что это недолговечно и рассыплется как только коснешься пальцами, коснешься темы в разговоре. Растает и разлетится. Даже кольца не успокаивают. И удостоверение о партнёрстве — ещё Ито возмущался за них двоих, мол, ну как так, почему они не могут считаться нормально мужьями, что за партнёры, потом посмотрел на Сайондзи и решил, что, да, лучше так, а то у Киммоти от одного факта, что они полноценно замужем, лицо бы от улыбки треснуло.       А у Киммоти и так треснуло. Ладно, треснули только губы Кацуры, потому что не надо их на ветру облизывать. Надо, кстати, бальзам ему всунуть, а то чего он ходит, сам позорится и его позорит.       — И всё равно, — Киммоти вытаскивает себя из очередного болота путанных мыслей, думает, что надо бы снова витамин D курсом пропить, а вообще по-хорошему надо снова начать приём антидепрессантов, а не забывать про них, как только становится лучше, потому что это путь инфантильных дурачков, а Таро сказал, что он взрослеет. — Это пугает. Хочу не нести ни за что ответственность, есть много сахара и сидеть в интернете до трёх ночи.       — Сдался тебе этот интернет, — Таро пытается как-то поудобнее усесться-улечься, просит Киммоти приподняться, но тот просьбу откровенно игнорирует. — У тебя там все либо такие же семейные люди, которые смотрят новости, моют посуду и ложатся спать в десять, либо с ними полдня разницы во времени.       Киммоти вздыхает.       — Там не полдня, а восемь часов, неуч, — и закрывает глаза. Потому что день был долгим, а они свет так и не включили, зато, вон, в окно фонарь раздражающе светит. Шторы бы прикрыть. И пропылесосить их — зря что ли ручной пылесос брали. — Ещё мне не нравится, что у нас нормального медового месяца не было.       И Таро может сказать что-то слащавое, вроде «у нас с тобой каждый день медовый месяц», или понабраться у него язвительности и выдать «куда тебе мёд, у тебя и так сахар высокий», или…       Но Таро говорит:       — На месяц вряд ли получится, у нас завал, но недельный отпуск можно выбить. Куда ты хочешь?       И Киммоти кажется, что все выборы в своей жизни он сделал правильно.