Обзорные экскурсии по Карточному миру

Нависшие громады тёмных стен пробуждали тянущую, извечную тоску где-то в районе сердца, прямо под бронежилетом. В низкое, плоское небо, чернильную кляксу над головой, можно было упереться и с натугой попытаться сдвинуть — в надежде увидеть свет. Окружение гнетёт, здравомыслие утекает сквозь пальцы и не важна уже боем добытая работа в резиденции; душно. Городские стены не пропускают ветер извне, а стрельчатые окна на месте работы должны быть закрыты из соображений безопасности. Резиденция красива, но лампы никогда не светят в полную силу, чтобы можно было рассмотреть красоту, и непомерно высокие, стрельчатые своды уходят вверх, в бесконечную, тревожную тень. Сквозь витражи, запечатлевшие величие Императора, пробивается лишь холодный, рассеянный и тусклый свет — если посмотреть сквозь такое окно, кажется, что глядишь в бокал с вином. Император Пик, когда думает, что никто не видит, снимает шлем и через резкие, довлеющие черты лица проступает обычное человеческое отчаяние и слабость. Насквозь закованному в броню Императору тесно в пышно убранном тронном зале. Закрытой, позолоченной и монументальной столице тоже тесно в своих ощерившихся оружием стенах. Она, вечная, живущая, грохочущая близкими полигонами, тяготится ущербностью незавершенности, пока ненавистные стены мира в насмешку слабо светятся изнутри. Империя живая, волей вскормленная, и дышит, и рычит тяжёлыми «Каждый трудится в меру силы!» и «Достигнем пика!». Глубокий фиолетовый и золото букв, выжженное на обратной стороне век. Ему, обычному, заурядному пекарю, хочется верить, что он понимает город и усталость правителя. Работа бесспорно стоила его жизни: обеспечение огромной резиденции хлебными изделиями — мелочь, без которой сложно представить жизнь. Сознание собственной важности и пользы для правительства… Работа по силам, что сказать. А мечтается в осторожных перерывах между завтраком и обедом, что выпало ему счастье, и нет никого сильнее, и можно изменить мир. А потом всплывает в памяти случайно блеснувшее выражение глаз загнанного, уставшего человека на троне, которому силы не занимать, и радостно на душе от малой ответственности. Императора между собой запанибрата звали Пиком: между собой и распяли, растеряли в пересудах, смешках и кривотолках — всё человеческое и человечное выели, только панцирь Императора не тронули. Ему противно думать, а не думая, на душе становилось только хуже, будто он бежал от страха и правды о самом себе. Пик — всего лишь Император; он, Ликорн — просто пекарь, и никто никогда не заглянет ему в лицо в надежде разглядеть настоящее чувство. А Империя до вечности многозначна, и будет выситься острыми шпилями ещё очень долго; стрелы-шпили станут их надгробиями, а страна будет непоколебимо стоять в блеске могущества. Если быть честным, то смерть за Империю — единственная надежда стать чем-то большим. Сложно забыть приёмное отделение, всё в странном чаду, тёмный коридор, тесная комната с рассохшимися деревянными панелями на стенах, безразлично брошенные слова: «Почему мы должны выбрать именно вас?» Вопрос въелся в кожу, теперь зудит, не даёт нормально жить в безмолвной, скотской безмятежности. На собеседовании он держал себя в узде формальных, заученных ответов, а теперь до развесёлого хохота хотелось выплюнуть честные и едкие слова в разъевшееся лицо рекрутера. Его никогда не выбирали, а значит, что он не уйдёт и не предаст руку, одарившую его милостью! Лёгкий вздох, кивок: мол, не страшный вопрос; и ответ в меру честный, в меру правильный, но не очень длинный — кому нужны болтуны? Рассуждать о счастье родиться в высшей нации Карточного Мира, о том, как дорога ему возможность служить и жить ради Родины и безропотно растратить на неё лучшие годы. Ликорн очень хотел, чтобы ему дали цель, высшую правду жизни, которую он везде искал, но нигде не находил. Единственно неизменная суть ответов — собачья преданность. Чёрт знает, что такое собака, но звучит правильно. И никуда от этого не деться, совершенно! Тут проще с самого начала появиться дефектным — созревшее тело и погибшая, сонная, механическая душа. Мысль оборвал кованый фонарный столб перед носом: ещё немного и Ликорн впечатался бы в него. Он не огорчился и не застыдился своей погруженности в мысли — государство требовало от него самоотдачи на работе, в течение девяти часов, оставляя остаток дня на роскошь задумчивости. Он не хотел терять времени — даром, что он не знал, как достойно провести это время. Настрой был сбит. Вынырнув из полусна, он очнулся перед колоннадой городского театра. Невыразимым холодом смерти и стылости веяло от этого места, где колонны, как клыки, а здание — таинственная ловушка. Вьющиеся по стенам фестоны и фрески, образцовая чистота пугали — разгадку этого страха он всякий раз оставлял на потом, доверяя себе в будущем бремя неизвестного. Может быть, потому что он никогда не видел, как из музея выходили люди — он открывался позднее и закрывался раньше его возвращения. В столице обычно многолюдно, шумно, почти неорганизованно — только ночами город застывал в неестественной пустоте. Ночами было привольно, а днём Ликорна мучила гудящая в костях паника от тесноты. Клаустрофобное и мерзкое топило его днями: и даже не люди пугали, а каменные статуи Императора и его приближенных, затесавшиеся на улицах. Скульпторы криворукие, потому что все монументы на одно, озверевшее и жестокое, хмурое лицо. Под их неотступными взорами он снова вспоминал, что не самый важный, не самый нужный и несомненно заменимый. На ажурном медном заборе, который был в пику остальному музею изящен и прост, висело написанное легким, очаровательным и, очевидно, женским почерком предупреждение: «Не прислоняться». Он устало, знающе усмехнулся — не к чему, не к кому прислониться. Он хотел бы прибиться к чему-то монолитному, надёжному и вечному — тёплому, бьющемуся и сердечно-живому, но в мёртвой пустыне города было только величие отчужденности. Таким же великим и неизбавимым чувством веяло от Императора в минуты покоя. И можно поверить, как и остальной народ, что Император — необходимая твердыня, гарант их жизней и счастья, но его извечные доспехи, стянутое в маску лицо, островерхие башни, царапающие небо — всё кричало о том, как далёк от них Пик. Он словно искал что-то давно потерянное, а пока мог, строил из Империи подобие себя и своей мечты. Как можно было верить тому, кто жил лишь надеждой? Может, остальные тоже это видели, но предпочитали не замечать и не расстраиваться по пустякам, или это Ликорну выпала тяжёлая доля цепкого ума. Слабый туман загорелся жёлтым маревом, трубный рёв прорезал тишину: стуча, пронесся товарный поезд. Тёплая память о коротком периоде службы на станции — столовые везде, пекари всегда нужны. На станции было тоже хорошо, почти как в резиденции: только стойкий запах дёгтя, которым мазали шпалы. Главное, быть внимательным и смотреть в оба, особенно после ливней — не посмотришь и переломаешь себе все ноги о гладкие рельсы. Но даже ночь изредка его подводила: спокойствие пропадало, было тревожно и неуютно, как будто у его ночных смен не было смысла. Как будто у его существования не было смысла. Сердце от такого ныло, и что-то тянуло его вниз. Для липких нитей тьмы, стянувшихся в единую паутину — Пик знает, он не хотел думать о том, что в сети мог быть паук — у него был оберег из простых, но волшебных слов: «Я не могу умереть, потому что еще не жил». Идешь, уставившись в асфальтовую дорогу, и повторяешь, пока не пройдёт. Страх отступал, а из густого мрака ночи показалась пара редких огней многоэтажки, из которой Ликорн каждое утро выползал на белый свет. Над головой пронеслась пара зеленых точек, и через три секунды раздался рокочущий гул. По звуку он узнал истребитель «Центр». Если точки появись бы через пять секунд, это был бы «Спидвей». Все жители столицы умели различать военную технику по звуку. Простое вроде умение. Пришлось потратить на него целую жизнь. Ликорн, не торопясь, дошёл до подъезда. Это была сильная, крепкая, здоровая утроба, из которой он выбирался, как рождался, каждый день. Взбежал в кромешной темноте по лестнице, только привычкой помня, где находятся перила. Распахнул дверь своей комнаты и широким шагом переступил через порог. Холодный свет хлынул ему в лицо. В комнате было так же, как и множество «вчера» назад: аккуратно, просторно. Глаз не мог ни на чём остановиться — его окружали полезные, но пустые вещи: во всей квартире не найти предмета, дорогого сердцу. Он скинул верхнюю одежду, забросил рабочую сумку на кухонный табурет. Выпил стакан воды из-под крана и умылся. Лёг в холодную постель и закрыл глаза. Ему отлично живётся: есть всё, что нужно! Только дома нет.