Обзорные экскурсии по Карточному миру

— Впредь тебе стоит быть аккуратнее, — мягко заметил незнакомец — в храме ты как в гостях, нужно уважать заведенные порядки и чувства братьев-прихожан… Ару дёрнул за обтрёпанный рукав своего странного спутника и испытующе глянул в лицо, всем видом показывая — с места не сойдёт, пока не получит ответы на вопросы. Незнакомец послушно остановился, повернулся лицом к Ару и вгляделся в недовольную физиономию спутника. Чудны́е мутно-голубые глаза смотрели светло́ и беззлобно, любопытно, а солнце опускало на бледную кожу розовые тени и заставляло растрёпанные волосы светиться изнутри. Бледные веснушки потемнели от света и проступили ещё явственнее. Промелькнула глупая мысль — этот незнакомец неуловимо похож на того, с картинок из цветного стекла — Зонтика. Ару завис на пару секунд, а потом по привычке, с раздражением стряхнул с себя мечтательное настроение. Зонтопиец оказался понятливый, даром, что странноватый — потянул его обратно в сторону храма, а когда Ару уже запаниковал, объяснил: — Не волнуйся, служба уже закончилась, прихожане разошлись, так что тебе ничего не грозит. А мы идём в парк при храме, там и поговорим… — вдруг он мягко рассмеялся. Ару недоверчиво вскинулся — с чего бы этот начал ржать? — Прости, прости… — отсмеявшись, начал зонтопиец, — это довольно забавно, знаешь? Ты такой дёрганный, подозрительный, а идёшь за мной, даже не зная имени. Я Армет. А ты? Нет, поворачивай, можем тут присесть. Ару плюхнулся на скамейку и старательно посмотрел на Армета как на идиота или очень жестокого человека. Ага, сказать! То, что им удавалось общаться (точнее — Армету удавалось угадывать вопросы и давать ответы) — чудо расчудесное, от великого Зонтика, не иначе. Но… Армет спокойно ждал, а Ару не привык разбрасываться полезными вещами или знакомствами. Нащупав ветку, он старательно вывел своё имя на земле — крупно, печатно. Если Армет не умеет читать, это только его проблема. — Хорошо, Ару, я не буду спрашивать тебя ни о чём личном… Дерганье за рукав – не самый нормальный метод ведения разговоров: ни веронки, ни остальные зонтопийцы не ценили, а Армет – ничего. Откликался. — Почему я тебе помог? Посчитал это нужным. Я однажды уже видел, как звереет толпа и накидывается на кого-то беззащитного. Парень был то ли с окраин, то ли еще откуда-то и он не знал правильного ритуала и молитвы, но главное — даже не сопротивлялся! Он извинился, пытался исправиться, а на него накинулись и даже объясниться не дали… Ему, наверное, сильно досталось, я далеко стоял — на амвоне с Морионом, не видел. Не знаю, как после моего равнодушия Великий Зонтик не забрал свой дар обратно… Армет упорно смотрел в землю и, очевидно, винил себя. Ару не всё понял, но одно было ясно: новый знакомец — шибанутый, одно слово! Простачка какого-то приложили, а он уже себя грызет! "Нечего из-за такого киснуть!" – решил Ару и похлопал знакомого по руке. Конечно, только для того, чтобы тот не раскис и прекратил разводить тоску! — Да-да, конечно, прости. Ты..? — тут таланта Армета уже не хватало, чтобы он смог разобрать вопрос. Ару плюнул на гордость и ударился в пантомиму: ткнул в храм, сделал круговое движение рукой, обозначая паству Мориона, показал на себя, а потом на Армета и повел вопросительно рукой. Обычно не срабатывало, но этот юродивый — исключение из правил, авось прокатит. — Почему меня послушали? — предположил Армет. Ару значительно кивнул и нарочито медленно и оценивающе оглядел собеседника: его растрепанные волосы и одежду — выцветшую, трижды штопанную, из грубой ткани. Армет перехватил взгляд и по-доброму усмехнулся: — Из-за того, что я – брат Армет, образец смирения и покорности, отмеченный благодатью Великого Зонтика, удостоенный разговора с самим Первым Министром… От чего такие почести оборванцу, тебе нужно знать? Ару жадно закивал, почуяв интригующий ответ: вскинулся, стал будто бы выше, чем есть. — Я был слеп, а Господь даровал мне зрение. На минуту мир оглох и застыл.

За что?

Почему повезло не ему, а другому?

Что теперь думать?

Ару ведь со времён Варулэнда никому не верил, ни во что не верил: Великий (тоже Великий, совсем там у почти-богов фантазии нет!) Вождь, огненные монстры, плакаты «Не снимай!» на каждом шагу — место, насквозь сочащееся ложью; мерзкая зеленая паутина и лицемерная тварь в центре доски, Великий Вару, черти его задери… Его восхваляли, ему поклонялись, но не любили — слишком маленькое, нормальное чувство для царящей истерии. Вару декламировал с дворцового балкона о том, что он — их Создатель, поднял стены посреди бушующего моря огня, сотворил их по своему образу и подобию… Ладно, не настолько совершенными, между Богом и его созданиями столько ступеней, что можно составить винтовую лестницу. А Ару был обычной погрешностью, досадным просчетом («Не возникай! Хорошо, хоть жаловаться не можешь!»), и обидный до скрежета зубов смех. Ничтожество, стремящееся к Богу. Но потом с линзами разбилась его жизнь, и он собрал её осколки так же трепетно, как от очков. Понятия взаимозаменяемы, если подумать. Ару думал, что всё-всё понял, Ару думал, что поумнел: Вару — плохой, задурил очками своих подданных, а те — жертвы, с мерзким характером, но вынужденно. Ару думал, что освободился, что сможет себя изменить. Что лгать себе он никогда больше не будет. Хоть с последним всё вышло, как хотелось. В Вероне стало кристально ясно: он неправильный, неподходящий, чуждый, слишком варулэндец, не вытравишь. Пользуйся доверчивостью, обворуй напуганного, ударь слабого — будто бы так и надо, будто инстинкт, вторая натура. После, уже близ Зонтопии, спал кураж, проснулось осознание и даже зачатки совести: "Зачем я это сделал?" Ару перебирал блестящие безделушки, розовые тряпки, взвешивал на ладони крупные украшения и чувствовал к себе отвращение. Сундук он всё равно оставил себе — спрятал около западной городской стены. В Зонтопии быть нормальным удавалось лучше: атмосфера благочестия так и витала в воздухе. А еще никаких доступных полуголых девиц и бесплатной выпивки. — Почему не на молитве?! — некто в черном решительно двигался на него. Ару снова сбежал, как тогда, в начале. С отличием, что сейчас было смешно до слез, до хриплых подвываний. Проникнувшись городом, он понял — никаких отличий от Варулэнда или Вероны: тот же обожаемый, непогрешимый лидер во главе и верное стадо. В Зонтопии были тайные общества, и он даже бывал на собрании: некий Щит распинался и выдавал теории заговора — одну нелепее другой. Ару слушал, посмеиваясь внутри, это же дурость — идти «на помощь всеблагому Создателю, невзирая на опасность для жизни, оплатить кровный долг…» Может, Зонтика не существует. Или хуже — ему не нужны подданные, их глупые жизни и верность. Если такой всемогущий, то сам освободился бы! А если он действительно расчудесный и в опасности, то идти на помощь глупо — от такого божества мало пользы. Щит умел писать и читать, учил этому других. Ару почти подошёл к нему, чтобы отдать записку с советом, — не подумайте, на этих дураков просто жалко смотреть! — но вовремя одернул себя. Это не его дело. НИКТО БЫ НЕ УСЛЫШАЛ Теперь ясно, почему смышлёный Армет верит в Зонтика. Открытое веснушчатое лицо покривило выражение беспокойства и тревоги — было приятно видеть, что за него волнуются, но в то же время смотреть на Армета стало невыносимо. Ару отвёл глаза от встревоженного, сочувствующего взгляда и уставился в землю. Подобрал выпавшую палку и нацарапал первое, что пришло в голову: ПОЭТОМУ ВЕРИШЬ. Потому что всё стало просто и обыденно — личная выгода и благодарность. И статус символа — «отмеченный благодатью», Вы посмотри́те… — Нет. Что он..? — Если бы я остался слепым, то верил бы ещё сильнее. Если бы Зонтик сейчас исцелил тебя, то уверовал бы ещё страстнее, беззаветно! Но… Ару совсем задушенно кашлянул и вывел на земле вопрос: НЕ ХОТЕЛ? Лицо Армета залило краской, он сбивчиво начал объяснять: — Я не жалуюсь, конечно, нет, просто… Знаешь, я чувствую, что заслужил зрение, потому что был праведником. Это ведь не имеет смысла! Моя душа была спасена. Чужие — нет. Если бы ты смог говорить сейчас по милости Зонтика, ты бы поверил? Правильно ли то, что тебе надо самому прийти к вере? Разве подарок мне не убивает веру в то, что Зонтик любит всех равно и бескорыстно? Или это справедливое воздаяние за веру… Вдруг я всё неверно понял? Армет как-то совсем уж мокро втянул воздух, замолчал и спрятал лицо в руках. Ару только сейчас заметил, как устало тот выглядит и как низко опущены плечи. Слабый укол вины заставил его застыть. Это было несправедливо: то, что Армету было так тяжело из-за него. Он не хотел снова причинять боль! И он сделал всё, что умел — только бы Армет отвлекся от своих сумрачных мыслей: толкнул в плечо и ткнул на новую надпись: НЕГДЕ НОЧЕВАТЬ. ПУСТИШЬ? — Конечно, если тебе негде жить, то ты можешь пожить у меня! Эта подрагивающая, неуверенная улыбка — удивительно располагающая — лучшая победа Ару. Армет притащил его в узкий, но добротный дом, повел на второй этаж и, побрякивая, начал искать подходящий ключ. Его лицо стало прежним: спокойным и безмятежным, и о произошедшем напоминали только покрасневшие глаза и порозовевший нос. Армет сладил с замком и широко распахнул дверь. Гордая улыбка играла на губах, когда он показывал своё новое жилище — кухня и две комнатки: мастерская и спальня. Чистенько, уютно… Уютно? И приятнее даже, чем на Родине и в вычурной Вероне. От размышлений отвлек хозяйственный Армет со стёганым одеялом в руках: — Ты — гость, будешь спать в моей постели. Я тут, в мастерской, себе постелю. Пока выкладывай свои вещи в спальне, потом мы будем ужинать. Ужинали скромно, но сытно; к чаю Армет достал то ли варенье, то ли джем, и, к сожалению, Ару пришлось отказаться — после сахарных каникул в Вероне челюсти невыносимо сводило от одной мысли о сладком. Армет может и расстроился, но вида не подал. Вместе убрали со стола, хотя скорее Ару неожиданно для себя оттеснил Армета от таза с грязной посудой и принялся мыть сам. Хозяину дома осталось только вытирать тарелки и приборы и раскладывать их по местам. Заплатить деньгами за гостеприимство всё равно не получится, а отблагодарить хотелось. Так честно… Опять это паскудное «честно» — не то слово, а лучшего он и не знал. — Ару, я ложусь спать довольно рано, но ты можешь сидеть допоздна. Я всегда молюсь перед сном… может, и ты хочешь? Про себя, конечно! Господи, прости, я забыл… Ару оценил красоту и широту жеста: всё, что могло вывести Армета на эмоции — религия и Зонтик, а теперь он, на протянутых ладонях, предлагал новому знакомому разделить самое ценное в своей жизни. У него не осталось отговорок для себя и целого мира — никаких планов, выгодных знакомств, жалости. Было только робкое любопытство и глупое, наивное доверие к человеку напротив. Ару кивнул, а в груди, чуть ниже ребер, что-то тоненько тянуло от предвкушения, и проржавевшие ворота души открывались. Армет просиял и с естественной самородной вкрадчивостью стал объяснять, и с каждым словом голос крепчал: — Молиться надо от души, а не так, как пишут в книгах, Ару. Молитва — это только твой голос.

***

Армет молился вслух, потому что ему "не стыдно признавать свои пороки, стремления и радости», а Ару выпала бессонная ночь. Мысль, тяжелая и набухшая, как грозовое облако, не помещалась в голове, он упорно катал её в черепушке в надежде утрамбовать и осмыслить. Армета наградили, значит, он верил правильнее всех. Остальные люди из церкви сделали из молитвы ритуал — они поступают неправильно, и их не награждают. Пока логично. А он — идиот, раз ворочается из-за этого ночью, тут сомневаться не приходится! Ару зло выдохнул и постарался успокоиться — не время и не место отвергать хорошую идею из-за страха снова остаться в дураках. Армет не врет. Он не умеет врать, и у него нет причины! Вот за что нужно держаться. Не успев подумать и растерять решимость, он сполз с кровати на занозистый, шершавый пол. Повернулся к картине с рисунком Зонтика, — подарок уличной художницы — в свете луны лик казался неземным, сострадающим и ласковым. Нарисованные глаза смотрели так, словно знали всё плохое, но принимали это. Чувствуя себя безумно глупо, Ару начал молиться в надежде поскорее избавиться от странного чувства неизбежного духовного озарения. — Слушай, Зонтик, я в тебя не верю. Но — от избытка убедительности он поднял указательный палец — это не значит, что не поверю потом. Может быть, я хочу в тебя поверить. Это глупость, что я сейчас думаю о тебе. Даже если это ты — Создатель и существуешь, я в тебя не верю. Но не обижайся, это не твоя проблема. Армет сказал, что ты очищаешь душу. Очисти мою, пожалуйста! Я больше ничего не буду просить, потому что это всегда противно и унизительно, как будто я — неспособный урод и калека. А душу, пожалуйста, от грехов избавь — сам не смогу. Я бы пообещал тебе что-то хорошее, ценное, нужное, но у меня ничего нет. Только сундук из Вероны (еще не до конца распродал и выменял), кинжал и помятая гордость. Хотя, я прошу на коленях, значит, переступил через себя. Считай мою гордость подарком. Мне больше не на кого надеяться, понимаешь?! Может, я хочу быть и честным, и добрым, и сострадательным, как вы! (Вы — это только Армет и Зонтик, но в этих именах хранилось такое высокое, и чистое, и великое… такой свет, от которого весь остальной мир мог захлебнуться), но жизнь заставляет меня быть злым! Не я, понимаешь? Я никогда не выбирал себе такой жизни! Я не хочу быть из Варуленда, это клеймо. Это – позор. Мне стыдно быть тем, кто я есть, разве ты не можешь сделать так, чтобы мне стало легче?! Почему только в Зонтопии о тебе знают — если ты Бог и можешь помогать, то разве не справедливо было рассказать о себе всем? Ты не представляешь, сколько людей из моей Родины отдали бы тебе всю душу, узнав, что можно жить иначе. Почему ты не существовал для нас?! Тебе же выгоднее, когда верующих больше! Это из-за Вару? Он тоже Бог? Вы в ссоре, или ты не можешь его победить? Или не хочешь… Прости меня, Боже! Боже мой, если есть ты, и тобой этот мир был создан, возьми все те глупости, что я тебе сказал, и составь из них такую молитву, какая будет приятна твоей душе. Он поднялся с колен и рухнул на кровать, а потом вскочил в раздражении: пить хотелось нестерпимо. Ару тихо шмыгнул в проходную комнату, на полу которой еле слышно посапывал Армет, и прошел в кухню. Потянулся к кружке и одновременно к жбану с водой. Зачерпнул и быстро опрокинул в себя, развернулся и почти ушёл, но взгляд зацепился за что-то блестящее. Ару пригляделся — это оказался нож, совсем новенький, наточенный, острый. Точно. Острый, потому что Армет теперь мог видеть и пользоваться таким без опаски. Точно. Армет мог видеть. Нож блестел на столе.