Sustenance

Каблуки Гермионы цокали по каменной дорожке, ведущей к коттеджу, она насвистывала мелодию, которую часто использовала, чтобы предупредить Антонина о своем присутствии, — вступительный отрывок из «Пети и волка» Прокофьева. Никакой реакции на ее появление не последовало, однако она и не ожидала ее. Гермиона положила руку на дверную ручку и решила известить о своем приходе: — Антонин? Я пришла. Повернув ручку, она обратила внимание, что дверь даже не заперта. Открыв ее, Гермиона сделала несколько шагов внутрь дома, минуя квадратный стол. Сегодня вечером она не взяла с собой флаконы с кровью. Если ее план удастся, подумала она с ироничной зловещей ухмылкой, она сама сегодня станет закуской. Гермиона сразу заметила, что дыру в деревянной обшивке, сделанную его кулаком накануне, Долохов заклеил оберточной бумагой и скотчем. Пожалуй, тот факт, что он не использовал волшебную палочку для ремонта, был самой наглядной демонстрацией того, как мало у него осталось магии. Через слегка приоткрытую дверь спальни Гермиона увидела Пожирателя смерти, которого уже привыкла считать своим, — Антонина Долохова, сидящего в постели с таким видом, словно он впал в депрессию. Его длинные темные волосы лежали в очаровательном беспорядке, и он снова был одет в любимую белую майку и тонкие пижамные штаны на завязках. Он посмотрел в сторону двери с мрачной покорностью поверх книги «Живешь только дважды», название которой Гермиона сочла странно подходящим. Однако Антонин не стал ворчать. Гермиона была уверена, что он упрекнет ее за возвращение, даже разозлится, бросив что-то вроде: «Я сказал, чтобы ты оставила меня, упрямая девчонка!». Но он лишь отложил свой роман, встал с кровати и медленно пошел к двери. Антонин остановился у дверного косяка спальни и вцепился в него обеими руками, не отводя ошеломленного взгляда от Гермионы. — Sol…nyshko… — пробормотал он. — Что… на тебе надето? Для этого визита Гермиона выбрала в своем гардеробе нечто особенное. Обычно она приходила к Антонину в деловой повседневной одежде, той, которую носила на работу в Министерстве. Но сегодня ночью требовалось оружие более высокого калибра. На ней было кроваво-красное платье трапециевидной формы без бретелек и с расклешенной юбкой, доходившей лишь до середины бедра. Спереди платье сверху донизу скрепляла позолоченная молния. Гермиона надеялась, что выглядит сейчас как очень соблазнительная добыча. На ногах у нее были алые туфли на тонкой шпильке. Подойдя к нему ближе, Гермиона тряхнула своими длинными распущенными кудрявыми волосами и улыбнулась, демонстрируя вишневую помаду. — Я здесь, чтобы соблазнить тебя. У Антонина отвисла челюсть. И его клыки уже были на месте. Он медленно оглядел ее с ног до головы, в голодных глазах сверкнул гранатовый блеск, не скрывающий его бурную реакцию. Его тонкие пижамные штаны, впрочем, тоже мало что скрывали. Но капля долоховского упрямства все же осталась. — Гермиона, — предупредил он решительно, но тихо. — Уходи отсюда. Это не шутка. В таком виде… и, какой бы я ни чувствовал голод… я не буду… — Антонин глубоко вздохнул, закрыв глаза. — Я не смогу остановиться. Ты… неотразима. — Антонин, — его глаза резко раскрылись, и он отступил назад, стоило ей приблизиться к нему. — Торфинн мне все рассказал. О том… почему тебя обратили. Антонин моргнул, ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать всю значимость ее слов. Затем он глубоко вздохнул, отворачиваясь от нее в сторону затемненного окна. Гермиона знала, что он предпочитал оставаться в своей комнате, когда вставало солнце, и использовать ничтожные остатки своей магии для блокировки дневного света, отказавшись от идеи спать в гробу, как это делают некоторые вампиры. Антонин считал это «неуместным» и попросту неудобным, и она его прекрасно понимала. — Nyeeeet, bratishka, — пробормотал он, ущипнув переносицу. — Я не могу, блядь, поверить, что Торфинн это сделал… — Не сердись на него, пожалуйста. Я буквально вытянула из него эту информацию, — сказала Гермиона, делая еще один шаг к нему. — Но суть не в этом. Суть в том, что я и есть та причина, по которой ты оказался в таком затруднительном положении, Антонин. — Нет, Гермиона, — сказал он, качая головой, ее имя было мягким и нежным на его губах. — Я взрослый мужчина. Я сам сделал этот выбор. — И этот выбор — единственная причина, по которой я все еще жива. Внезапно, в стремительном порыве дерзости, Гермиона расстегнула несколько верхних дюймов молнии на платье, обнажая ложбинку между грудей. Антонин застонал, словно она его ранила. — Блядь, solnyshko… Он не мог отвести взгляд. — Антонин, — взмолилась она, — позволь мне спасти тебя сегодня ночью, и каждой ночью, когда ты будешь нуждаться во мне. Позволь спасти за все разы, когда ты спасал меня, не прося ничего взамен. И позволь мне спасти тебя для себя, — шептала она, сокращая расстояние между ними и, протянув руки, обняла его, сцепив ладони на шее. — Потому что я никогда больше не смогу чувствовать себя живой без тебя. На ее последнем предложении он глубоко выдохнул, как будто вошел в долгожданную ванну и тепло пронеслось по телу, расслабляя его мышцы; Гермиона даже заметила, как опустились его плечи, словно он решил уступить ей. — Сколько лет я мечтал услышать… — задумчиво произнес Антонин низким срывающимся голосом. Он наклонился лбом к ее лбу. — Но… ведьмочка, — прорычал он. — Моя прекрасная, умопомрачительная ведьмочка. Я… вампир. Ужаснейший вид вампира. Порождение кошмара. Я живу вне благодати Божьей. — Но не моей. Антонин слегка улыбнулся в легком подобии блаженства, закрыл глаза и потерся носом об ее собственный. Удивительно милый жест. — Гермиона Грейнджер, — хрипло начал он свое последнее предупреждение, обнимая ее за талию своими длинными руками. — Если ты сделаешь это… пути назад не будет. Если позволишь мне попробовать твою кровь, позволишь мне взять тебя после всех этих одиноких лет страстного вожделения к тебе… Я не смогу отпустить тебя. Это не закончится эфемерно и мимолетно, как с Уизелом. Ponimayesh'? Ты понимаешь? Я старался оберегать тебя все это время — сначала от других, а теперь от себя. Но сейчас, прося меня о таком, ты должна понимать: если позволишь мне сделать с тобой то, что я собираюсь, ты навсегда станешь моей. Гермиона лишь улыбнулась. — Я на это рассчитываю. <> <> <> <> <> Гермиона не успела понять, что произошло в следующее мгновенье. Вампирская скорость Антонина была настолько поразительной, что напоминала переход от одной сцены к другой в телевизионном шоу: в одно мгновение они стояли у изножья кровати, а в следующее — оба оказались на ней, лицом к дверному проему спальни, он спиной к изголовью, а она спиной к его груди. Гермиона стояла на коленях, ее туфли просто исчезли, а ноги оседлали его бедра. Антонин крепко прижал ее к себе и потянулся, чтобы ухватиться за позолоченную молнию на платье, осыпая Гермиону пылкими, голодными поцелуями: уделяя внимание уху, щеке, линии подбородка, горлу, сдерживая клыки и откладывая укус, который неизбежно должен произойти. Каким-то образом посреди всего этого Гермиона с еще одним потрясением осознала, что Антонин успел раздеться догола, и его желание под ней сейчас было очевидно — не то чтобы он вошел, но решительно постучал в чертову дверь. Этим вечером она решила отказаться от нижнего белья. «Меньше препятствий», — сказала она себе, одеваясь. Исключительно из логических соображений, конечно. — Антонин, — выдохнула она, вскидывая руки назад, чтобы зарыться своими любопытными пальцами в его длинные волосы, настойчиво желая большего контакта после шести долгих месяцев искушения. — Как, черт возьми, ты это сделал? Я даже не поняла, как оказалась здесь… Она почувствовала спиной легкую вибрацию его смешка. — Я теряю свою магию, solnyshko, но не свою чудовищность, — ответил Антонин, собственнически обхватив ладонью ее горло, и потянул томительно, с нарочитой медлительностью, молнию вниз. Он оперся подбородком на плечо Гермионы, наблюдая, как ее плоть медленно обнажается перед ним. — И ты скоро сама в этом убедишься, моя храбрая девочка. Это мрачное, жесткое пророчество и ощущение его крепкой хватки на шее вызвали у Гермионы безудержный стон, который она не смогла бы подавить даже за миллион галлеонов. — Блядь, — выдохнул он, полностью расстегивая платье, срывая его и небрежно бросая в дальний угол. Свободной рукой Антонин обхватил ее правую грудь, заставляя ее скулить и извиваться под его прикосновением. — Под этим на тебе ничего не было, ты, коварная лисица, Гермиона Грейнджер, — упрекнул он, хотя тон его голоса при этом был самый одобрительный. — Просто я не знаю, какое белье тебе нравится. Пока не знаю, — слегка подразнила Гермиона. — Chert voz’mi, — прошептал он, пока его член, увеличиваясь и подрагивая, соблазнительно терся о ее женственность. Гермиона начала двигаться навстречу его возбуждению, бесстыдно жаждая трения, а его руки снова были повсюду: ласкали ее соски, ключицы, руки, лицо. Было что-то опьяняющее в том, как он удерживал ее, в том, как она отдавалась его власти, и тогда она осознала, как сильно желает, чтобы он испробовал ее на вкус. — Сделай это, Антонин, — велела она, нетерпеливо переходя границы здравого смысла. — Я готова. Он одобрительно замурлыкал, целуя ее с неожиданной нежностью в щеку. — Гермиона, моя единственная, моя жизнь, — шептал Антонин, она таяла от его отчаянных слов, пока он нежно собирал ее пышные волосы в одну руку, а другой касался ее челюсти, наклоняя голову набок и обнажая горло. — Pozhaluysta… что бы ни случилось со мной после того, как я тебя укушу… кем бы я ни стал, solnyshko… никогда не забывай, что я люблю тебя. У нее не было даже секунды, чтобы осознать чудовищность его заявления, как она ощутила клыки, пронзающие шею. Время замедлилось. На несколько секунд для Гермионы пропали все звуки и отключились чувства. Осталась лишь возможность наблюдать в периферии зрения за тонкой алой струйкой крови, стекающей к ее правой груди, а также за прикосновением его длинных пальцев к шраму на ее животе. Его ногти, казалось, удлинялись, вцепляясь крепче в ее плоть. А потом все это разом нахлынуло на нее, все звуки и ощущения: клыки, все глубже вонзающиеся в кожу; прикосновение его губ и настойчивость языка; его рот, повествующий ее внемлющему телу о долгих месяцах голодания; покалывание анестезирующей слюны на ране; ногти, впивающиеся в живот, но не разрывающие плоть; ощущение его второй руки, все туже и туже затягивающей кудри, пока он наслаждается своей ведьмой. — О-о-о… м-м-м-м… А-а-ах!!! — издавал Антонин приглушенные крики в перерывах между посасыванием и облизыванием ее плоти. Срывающийся глубокий голос, который так долго сдерживался, окончательно разбил ей сердце. Гермиона медленно подняла руку и любовно коснулась его бородатой щеки. — Бери, Антонин, — настаивала она, понимая, что этот обмен кровью каким–то непостижимым образом стал более интимным, чем все, что она делала с любым человеческим мужчиной — с Роном, с Виктором, с любым случайным незнакомцем в пабе — хотя Антонин еще даже не трахнул ее. Казалось, он полностью отпускает и теряет себя, прижимаясь к ее плоти и издавая глухие утробные звуки, напоминающие рычание зверя. — Я… представлял себе это… тысячи раз… но я… никогда… блядь… не думал…— прошипел он, медленно вытаскивая клыки и слизывая оставшуюся кровь на ее коже снова и снова. Гермиона почувствовала, что рана на шее, подобно тому как это было с губой, начала уменьшаться и затягиваться. — Гермиона, suka blyad’, какая ты… вкусная для меня… Блядь! А потом это случилось снова — всплеск скорости — и в следующий миг она оказалась на четвереньках. Ее восторженные крики эхом разносились по всему коттеджу, пока язык Антонина неистово проникал внутрь, а ловкие пальцы касались клитора. С едва ощутимой вибрацией он стонал в ее утробу. — Твою мать! — закричала Гермиона. Видимо, по какой-то нелепой причине она не догадывалась, что он будет питаться и этим — но Антонин питался — от прикосновений его рта ее бедра непроизвольно подрагивали. Пока он облизывал и растирал кончиками пальцев ее плоть, его стоны превратились в утробное рычание, и Гермиона теперь ощущала вибрацию его голоса всем своим телом. — М-м-м-м… — наслаждался Антонин. Казалось, это был первый раз, когда ее мужчина настолько искренне наслаждался этим процессом. — Милый… блядь… Мерлин! — взвизгнула Гермиона, когда Антонин провел ногтями по ее бедру и еще глубже вошел в нее языком, упиваясь в эйфории. — Моя… — пробормотал он в ее влажные складочки в перерывах между глубокими вылизываниями. — Наконец… моя. Когда его язык переместился на клитор, Гермиона поняла, что таким образом может кончить слишком быстро. Но этой ночью она тоже была голодна, нуждалась, жаждала полного подчинения. — Мне нужно… больше, — пронзительно закричала она. — Мне нужен… весь ты. Пожалуйста, Антонин… И через несколько секунд его губы исчезли. Тяжело дыша, она воспользовалась этой возможностью, чтобы приподняться на одной руке и оглянуться через плечо; ее ошеломило то, что она увидела позади себя. Это был первый раз, когда Гермиона имела возможность оценить его наготу, и она стала для нее слишком шокирующей. Он стоял прямо, на коленях, в его глазах виднелся лишь тонкий красный ободок, настолько были расширены зрачки; Антонин смотрел на нее с дьявольским обожанием сквозь полог его длинных густых каштановых волос. Гермиона впервые почувствовала себя добычей. Очевидно, как только он выпил ее кровь, в нем произошла перемена. Гермиона вспомнила его предостерегающий голос: «кем бы я ни стал, solnyshko…», задаваясь вопросом (не столько с тревогой, сколько с возбуждением), насколько диким он может стать. Его четко очерченная грудь была испещрена симфонией соблазнительных шрамов, и она хотела бы изучить путь и происхождение каждого из них, хотела однажды проследить своим языком дорожку темных волос на груди, спускающуюся с живота к его… Сиськи Цирцеи. Теперь Антонин самодовольно ухмыльнулся, над бородой появились ямочки, пока он нагло, медленно поглаживая, трогал себя, готовясь войти в нее; рельефные мышцы правой руки напрягались и перекатывались в мерцающем отблеске свечей. Гермиона упрекнула себя за то, что оказалась не готова к тому, что лицезрела в его руках, но в то же время не могла вспомнить ни одного подраздела просмотренных ею учебников под названием «Вампирские члены: обзор». Конечно, есть вероятность, что он всегда был таким. Любые дальнейшие академические размышления на эту тему были прерваны грубым рывком за волосы и злой властной ухмылкой в опасной близости от ее лица. — Руки и колени, ведьмочка, — скомандовал он. — И не забывай, что ты сама просила об этом. В своей профессиональной деятельности Гермиона никогда не допускала в отношении себя ничего, кроме уважения и вежливых просьб, от коллег или от кого бы то ни было. Она не выполняла подобного рода приказы. Однако сейчас, здесь, на этой кровати, она вернулась в требуемую позу быстрее, чем успела моргнуть глазом. Острые ногти внезапно впились в кожу ее левого бедра, а властный голос растекся по ней, словно мышьяк и теплый мед: — Я собираюсь сломать тебя. Гермиона понятия не имела, что это могло значить прямо сейчас. Но она этого хотела. А затем, когда он, подобно зверю, зарычал над ней, холодное железо его члена вонзилось в ее тугой вход, растягивая ее самым прекрасным и самым губительным образом. — Антонин, че-е-е-ерт! — она не могла не вопить, пока он вторгался в нее дюйм за дюймом. Хватка на ее бедре была безжалостной, а сам он жестоко насмехался: — Вот так, девочка. Выкрикивай мое гребаное имя. — АНТОНИН!!! — завопила она словно дикая кошка, запрокидывая голову назад, когда он вошел в нее по самое основание и задел что-то взрывоопасное внутри нее, чем до сих пор пренебрегали. Антонин еще даже не начал двигаться, а на ее глазах уже выступили слезы. — Это единственное имя, которое ты будешь кричать до конца своей прекрасной жизни, ponimayesh'? Привыкай к этому. Ты, блядь, принадлежишь мне. И я принадлежу тебе, — прошипел он. На долю секунды нежность в нем вновь проявилась в приглушенном шепоте: — Я принадлежу тебе уже много лет. Обе его прохладные руки оставались на ее бедрах, твердые, как хватка самой зимы, острые кончики ногтей настойчиво впивались в кожу; а когда он начал двигаться внутри нее, то испустил такой протяжный, животный звук, словно знал язык ее тела, самой ее ДНК и говорил на нем, заставляя ее внутренности болеть от чистой потребности в его близости. — М-м-мтонин! — прохныкала Гермиона, восхищенная его размером, она чувствовала себя слабоумной из-за того, сколько раз повторяла его имя, но поскольку он нашел идеальный ритм, у нее не хватало интеллектуальных способностей сказать что-то еще. У Гермионы давно никого не было, если говорить точнее, то несколько месяцев после какого-то пьяного секса с американским волшебником, с которым она случайно столкнулась в «Жаждущем Фестрале». Как его звали — Генри? Гарольд? Больше не имеет значения. Сверхъестественные габариты Антонина и ее собственная компрессия вступили в захватывающее противостояние, которое заставило ее закусить губу, чтобы не завывать словно банши. — Chert voz’mi, ты такая чертовски тугая, — прорычал он. — Не могу дождаться, чтобы разрушить тебя. — Пиздец! — выдохнула Гермиона, закрыв глаза и растворяясь в ощущении опустошения, когда его темп ускорился. Она прежде задавалась вопросом, будет ли холод его плоти отталкивающим, неуютным, или, возможно, напоминающим гинекологический осмотр, но все это было далеко от истины; его неумолимое присутствие внутри нее было живительным, откровенным, а электризующий контраст температуры затмевал собой все прочие ощущения. — Перестань сопротивляться, Гермиона, — приказал Антонин между все более варварскими толчками, пока она впивалась пальцами в старое одеяло. — Я чувствую, как ты… сдерживаешь себя. Ты сказала… что хочешь спасти меня. Спаси меня… своим поражением, ведьмочка. — Черт! — захныкала она, открывая глаза. Ее волосы тряслись каждый раз, когда он погружался в нее. — Дай мне услышать, как ты распадаешься на части, — потребовал он, проводя ногтями по ее спине. — Отдай мне свое отчаяние. Накорми меня… своими криками. Ты мне нужна, solnyshko. Разбейся для меня. А затем он выплеснул всю свою свирепость на ее неподготовленное, хрупкое, человеческое тело. Трахаться с Антонином оказалось совершенно не похоже на любой другой секс, который Гермиона когда-либо претерпевала или которым наслаждалась. Дело было не только в его размерах; это была его грубость, его мощь, его ритм, его неистовая, концентрированная потребность лицезреть ее великолепно разрушающейся под ним. Он трахал ее сильнее и жестче, чем любой смертный мужчина способен был даже притвориться. И она больше не смогла сдерживаться. Даже камень закричал бы под ним. — О-о-о-о, да-а-а-а-а!!! — воскликнула она, уверенная, что весь Озерный край, должно быть, ее слышал. — Да, черт возьми, вот так, solnyshko, — подбадривал он срывающимся голосом. — А-а-а! О-о-о! О-о-ох! — похотливо стонала Гермиона каждый раз, когда он входил в нее. — Ты жалеешь сейчас… что предложила себя мне… ведьмочка? — насмехался он, используя свою когтистую хватку на ее бедрах, чтобы притягивать ее назад каждый раз, когда он выходил в нее. Она знала, хотя и не могла видеть, что он торжествующе ухмыляется. — Блядь, нет! — закричала она, снова запрокинув голову и постанывая в безудержном экстазе. — Все еще такая храбрая, маленькая глупышка? — дразнил ее Антонин, хрипя и задыхаясь. — Ты хочешь, чтобы я… дал тебе свое семя… и свое имя… и делал это с тобой каждую гребаную ночь? — Да! Милый Мерлин, да! — она взвыла, когда его темп и сила возросли, его великолепный член увеличился еще больше, когда он врезался в нее снова и снова, и… Внезапно он вышел из нее, к великому разочарованию Гермионы, но тут опять кто-то нажал кнопку быстрой перемотки видео ее жизни, и она обнаружила, что лежит распластавшись на кровати с подушкой, стратегически подложенной под ее таз. В мгновение ока вес Антонина оказался на ней, прохладная кожа его груди прижалась к ее спине, он вошел в нее на выдохе, не теряя времени, возобновляя свое великолепное насилие. Антонин наклонился к ее уху и прошептал, в его голосе смешались агрессия и страсть. — Отныне ты узнаешь, каково это — быть моей. — О, БОГИ! — Гермиона пронзительно закричала, когда он снова полностью заполнил ее. Будь она в здравом уме, то возможно заметила бы, что переняла это выражение от Торфинна, но сейчас она могла ощущать лишь, как бессмертное желание Антонина вновь атакует ее чрево. — Khoroshaya devochka. Ty znaesh’…chto prinadlezhish' mne, — простонал он, откидывая ее волосы в сторону и покусывая шею в нежном собственническом жесте. Антонин провел обеими руками вверх по ее предплечьям, оставляя тонкие розовые полоски на коже, и возобновил свой маниакальный ритм внутри нее. Его пальцы переплелись с ее пальцами и обхватили их крепко, жестко, вдавливая ее ладони в кровать с каждым толчком. В этот миг Гермиона осознала, что теперь полностью пленена его гораздо более высоким и могучим телом, абсолютно подчинена ему, прижата его фигурой, его руками и его карающим увеличивающимся членом. И, абсолютно официально, нигде в целом мире она не хотела бы находиться больше. — Ya chertovski….tebya lyublyu, zhenshchina…poka zvezdy ne upadut s neba… — прохрипел он, и, несмотря на таинственность слов, в его голосе чувствовалось ликование. — А-а-а-ах! — кричала она без изящества и элегантности, только с диким восторгом. Он каким-то немыслимым образом — возможно, в ответ на ее неконтролируемые стенания — становился еще больше. Скорее всего Гермиона впечатлилась бы тем, что вообще смогла справиться с его размером, если бы была способна воспроизвести какую-либо другую реакцию, кроме низменных, первобытных криков пещерной женщины. — Я собираюсь кончить в тебя, ведьмочка, — предупредил он. — Будет холодно и… много и… ты ни черта не сможешь с этим поделать. Я заявляю, блядь, на тебя свои права. — Черт возьми, Антонин, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА… Ей, скорее всего, было бы стыдно за это поведение, но, опять же, в ее голове этому не было места. Существовал только этот мужчина, это восхитительное совращение, этот благословенный обмен жизненной силой между ними. — И это не… единственное, что я собираюсь сделать, — прохрипел он, его скорость достигла уровня, который превосходил все мыслимые пределы. Он поражал ее снова, и снова, и снова, и снова, подталкивая ее с каждым безжалостным толчком к кульминации, а она улыбалась, как слабоумная, от чистого блаженства, пока не услышала угрожающее шипение за своим ухом. Гермиона уже поняла, что сейчас произойдет, но все равно воскликнула от удивления и восторга, почувствовав, как его клыки вонзились в кожу рядом с горлом — с другой стороны от того места, где он кусал прежде. И этот самый момент, когда Антонин еще сильнее сжал ее руки, а она осознала, что он исполняет свое грозное обещание — «удерживать зубами на месте, пока терзаю твою плоть» — стал ее концом. Оргазм обрушился на нее с мощью неукротимого парового двигателя, визжа, неистовствуя и затмевая все ощущения кроме: звуков его рычания у ее шеи; запахов кедра, пота, пчелиного воска, бергамота и железа; вида теней от их тел, отбрасываемых в свете мерцающих свеч, ритмично, эротично движущихся по стене, обшитой деревянными панелями. А также всех ощущений — ощущения сладкой, пульсирующей боли в шее; успокаивающее, но неистовое прикосновение языка к ее коже; настойчивое давление на руки; успокаивающая прохладная тяжесть на спине; переплетенные, наконец, с ее собственными прекрасные длинные ноги; и чувство внутреннего долгожданного опустошения, оттого что он прикасался к ней, растягивал ее, любил ее так, как она всегда хотела. Ее кульминация оказалась настолько сильной, настолько безжалостной, что Гермиона вряд ли смогла удержаться на ногах, если бы Антонин предусмотрительно не уложил ее на кровать, настолько все ее тело сотрясалось сейчас в возвышенном апофеозе. И он тоже это знал: чувствовал, как она рассыпается на кусочки под ним, слышал ее безудержное, примитивное мяуканье — и, убирая рот от ее горла, с безумным ревом тщеславия и удовлетворения он достиг своего собственного завершения. — SOLNYSHKO! — проревел он. — Nikogda ne ostavlyay menya! Блядь! И затем она почувствовала это — неумолимый холод, которым Антонин наполнял ее. Его голос, звучащий подобно какому–то первобытному, бессловесному, ревущему кличу, эхом разносился по всему коттеджу. Извергающиеся, неустанные потоки его завершения заполняли все ее чрево. Гермиона вздохнула и прикрыла глаза в странном умиротворении, оттого насколько эти прекрасные ощущения продлили ее собственный завораживающий апогей. Они не причиняли боли, только успокоение, как кубик льда в жару, как первый снег, который ждешь в детстве, как холодная ткань на лихорадочном лбу. Его холод был благословением, даром, благодатью, и она будет жаждать этого снова и снова. А затем Гермиона вернулась на землю, ощущая, как Антонин выпустил ее руки и полностью опустился на нее сверху, шепча ей на ухо пылкие торопливые обещания, которые она не понимала. — Ya tebya lyublyu, ya tebya lyublyu, ya tebya lyublyu, Гермиона. Ty boginya, ty sirena, ty angel, ty koroleva… moy Bog… bud' moyey zhenoy…pozhaluysta, ведьмочка… Гермиона лишь опустила лицо на старое стеганое одеяло, мурлыча от чистого удовлетворения, пока он осыпал ее щеку нежными поцелуями. Она задавалась вопросом: если это она была той, кем питались, как она могла быть такой насытившейся, такой наполненной, такой цельной. <> <> <> <> <> — Как ты себя чувствуешь? Они лежали бок о бок на покрывале, слишком уставшие, чтобы залезть под стеганые лоскутные одеяла, держась за руки и глядя на тени, танцующие на фактурном потолке, отбрасываемые светом свечей. Гермиона услышала усмешку. — Я знаю, что это прозвучит бессмысленно, но… я чувствую себя… живым. Более живым, чем чувствовал себя в течение многих лет. Я даже не осознавал, насколько ослаб, пока ты… ладно… Она наблюдала, как Антонин сел, открыл ящик маленького деревянного прикроватного столика и достал свою палочку, сделав глубокий вдох перед заклинанием. — Акцио, платье, — произнес он. Сброшенная одежда прилетела сразу же в его руку, словно птица, без вздрагивания, без заминки, без малейшего промедления, без привычного сопротивления, которое его магия оказывала в течение последнего года. Он схватил легкую ткань и обернулся к Гермионе с самой счастливой улыбкой, которую она когда-либо видела на его лице, его горящие радужки были яркими, словно спелая клубника. Гермиона улыбнулась, сладко потянулась и зевнула, как это делал Живоглот. — Хорошо! — произнесла она с энтузиазмом. — Нам просто нужно следить, чтобы ты достаточно часто принимал меня, — пошутила она с дерзкой усмешкой. Он снова усмехнулся, кладя палочку обратно в ящик, затем лег на бок рядом с ней, приподнявшись на локте. — Это может происходить даже чаще, чем тебе хотелось бы, ведьмочка, — предупредил он с ухмылкой. — Но, что более важно: Гермиона, как ТЫ себя чувствуешь? — Фантастически, ни у одного языка в мире не хватит слов, чтобы описать это, даже у твоего, — растягивая слова, произнесла она, поворачиваясь на бок лицом к нему. — Но если говорить серьезно, я полагаю, что это похоже на обычное донорство крови. Я верю, что ты будешь осторожен со мной. Возможно, тебе придется время от времени готовить мне стейк и яйца, чтобы восполнить мои силы, если ты сможешь это пережить, — пошутила она. — Что угодно, — заявил он, улыбаясь и накрывая ладонью ее лицо. — Все, что захочешь, лишь бы ты осталась. И… blyad’, тем не менее, Гермиона, я хочу извиниться. За… это… за то, что исходит из меня в кровавом безумии. Это… — Он покачал головой. — Я ничего не могу поделать, когда питаюсь. Но с тобой это было совершенно иначе, абсолютно другой уровень. Думаю, я немного сошел с ума, — признался он слегка застенчиво, проводя пальцами по ее шее и вниз по тоненькой красной дорожке к соску. — Не переживай насчет меня, Антонин Алексеевич Долохов, — заверила Гермиона, благодарная тому, что получила с ним сегодня самое великолепное удовлетворение за всю свою сексуальную жизнь. — Знаешь, Торфинн говорит, что мы оба сумасшедшие, когда дело касается друг друга. Значит… это вполне нормально. Но когда она закончила последнюю фразу, то обратила внимание, что лицо Антонина искажено в каком-то суровом выражении самобичевания. Она посмотрела вниз на свое тело и обнаружила, что его изучающий указательный палец остановился на ее животе — на дорожке его пурпурного проклятия. — Твой шрам, Гермиона, — прошептал он с удивительной теплотой, заметив ее внимание. — Я так виноват. Я всегда буду сожалеть об этом. — Антонин, — сказала она, взяв его за руку. — Я не думаю о нем как о шраме. С некоторых пор я… возможно это прозвучит глупо, но я думаю о нем как о… твоей подписи. И она… мне очень нравится, — призналась она, краснея от смущения, несмотря на все, что произошло между ними за последний час. — А отныне это… словно… знак моей принадлежности тебе. И он очень дорог мне. Я бы ни за что на свете не согласилась избавиться от него, если бы кто-то нашел способ и предложил мне это. Всего за полчаса до этого он сказал ей: «Я собираюсь сломать тебя», источая желание и злорадствуя. Но сейчас, когда Гермиона смотрела на него, произнося свои заверения и сжимая его руку, казалось, что-то надломилось внутри него самого. — Solnyshko, — выдохнул он. Затем он наклонился к ней и поцеловал в губы в нежном жесте удовольствия и заботы. В этот раз не было клыков, только страстная ласка его рта и его длинные пальцы в ее волосах, и его язык, нежно приветствующий ее собственный, и его опьяняющая близость, которая стирала всякое осознание хода времени. Был только он, этот мужчина, это творение, это безграничное благо, и в какой-то момент ей захотелось открыть глаза и проверить, что это не один из ее снов, и что кто-то, способный на такую жестокость и насилие, также способен на подобную ​​нежность. — Антонин? — спросила она, чувствуя головокружение, когда он отстранился. — Хм-м-м? — отозвался Антонин, его глаза были слегка прикрыты тяжелыми веками, на лице играла милая довольная улыбка, а его рука кокетливо дотронулась до кончика ее носа. — Теперь ты мне расскажешь, почему называешь меня так? «Solnyshko»? Его улыбка стала шире, и он вновь оперся головой на руку. — Полагаю, теперь я у тебя в долгу. Это означает «маленькое солнце». Гермиона задумалась, что это не такое уж сложное слово, и, возможно, при должном усердии она могла самостоятельно найти его значение. Но тем не менее ей понравилось знать, что он сравнил ее с чем-то столь значимым для него. — Я больше никогда не увижу солнца, Гермиона, — решил объяснить Антонин, проводя прохладными пальцами вверх по изгибу ее бедра. — Но я могу это пережить. Потому что появилась ты… С тех пор, как ты стала приходить сюда… с тех пор, как ты разобрала крепостные стены, которые я усердно возводил кирпичик за кирпичиком… ты вернула тепло и свет в этот дом. Вернула свет в мою жизнь. Твои эмоции, твоя симпатия ко мне… которую ты дарила мне задолго до сегодняшней ночи… я думаю, они стали единственной причиной, по которой я протянул так долго… и оставался живым. Ты, моя ведьма, мое собственное маленькое солнышко, долгое время была моей любовью, но стала источником моего существования. Гермиону словно накрыло волной и погрузило в пучину новых чувств к этому мужчине, что неотрывно глядел на нее. — Я люблю тебя, Антонин. Она положила руку на его покрытую шрамами грудь и больше почувствовала, чем услышала его глубокий вздох. — И я буду здесь — в твоей постели, в твоем доме, в твоей жизни — столько, сколько ты мне позволишь. Однако его реакция была не такой, как она ожидала. Антонин лишь недоуменно покачал головой, перевернулся на спину и захохотал, на его бородатых щеках снова появились ямочки. Его действия вызывали у нее неосознанный смех, она даже не понимала почему. Но она все равно была сбита с толку. — Почему ты смеешься? — Мне просто… забавно, solnyshko, — сказал он. — Мне пришлось умереть, чтобы в итоге получить ту жизнь, которую я хотел. <> <> <> <> <> Антонин Долохов был прав: ему не суждено увидеть солнечных лучей. Он никогда больше не увидит ни белых облаков, плывущих по лазурному небу, ни красногрудой малиновки, поющей на ветке дерева, ни цветения ипомеи цвета индиго. И тем не менее многое Антонин еще мог увидеть. И в последующие годы они разделят эти мгновения вместе: мистические зеленые отблески северного сияния в Рейкьявике; фонтан Треви в Риме, с причудливо освещенными струями воды; аккуратные невысокие ряды ухоженных деревьев, ведущих к сверкающей в ночи Эйфелевой башне в Париже; светящийся Эмпайр-Стейт-Билдинг, возвышающийся над остальной частью шумного города, который никогда не останавливался и удивлял Гермиону, пока она с восхищением улыбалась Антонину, засунув руку в теплый карман его пальто; и, наконец, когда он увезет ее домой, в Россию, и покажет ей храм Василия Блаженного на Красной площади и ночной Петродворец в Петергофе, столь же завораживающие своим величием ночью, какими он их помнил днем, когда взирал на них с благоговением, будучи еще ребенком. Он по-прежнему может любоваться бесчисленными мерцающими городскими пейзажами, лицезреть отражение лунного света в океанских волнах и на призрачно-белых крабах, снующих по песку, наблюдать потрескивающие искорки фейерверков, взрывающихся в темном небе. И он увидит все это вместе с ней. Он никогда не устанет от нее, от своего солнышка, никогда не устанет смотреть на золотистый блеск ее волос, на ложбинку между грудей и изгиб ее бедер, на нежность в ее глазах, с которой она говорит о том, что любит его, и всегда будет любить. Но в первую ночь после окончания домашнего ареста Антонина Гермиона еще не думала об этом. Она думала только о том, что после ее бесчисленных рассказов о звездах настало время Антонину вновь увидеть звездное небо своими алыми глазами. Гермиона первой вышла из коттеджа на поляну, оглядываясь на стоящего в дверях своего волшебника, своего вампира, своего будущего мужа; она потерла большим пальцем внутреннюю сторону левого безымянного пальца, ощущая прохладу кольца из розового золота, которое недавно появилось на нем. Это кольцо было фамильной драгоценностью Антонина — его отец когда-то подарил его матери. Кольцо украшал гранат с огранкой «груша», напоминающий идеально застывшую каплю крови. Была только луна и свечение их палочек, теперь с использованием магии у Антонина не было проблем; они погасили в коттедже лампы и задули все свечи, чтобы ничто не мешало любоваться чистым ночным звездным небом над Озерным краем. Антонин сделал глубокий прерывистый вдох, прищурившись бросил взгляд на закругленный дверной косяк, словно хотел убедиться, что охранные чары Министерства действительно исчезли. Он по-прежнему не двигался. Лишь после того как Гермиона протянула руку, он сжал ее своей и сделал свой первый за три года шаг за пределы крошечного каменного домика, в котором она влюбилась в него. Они прошли чуть дальше по поляне, а затем отменили заклинания люмоса. В этот момент Антонин поднял взгляд и ахнул, сжимая ее руку еще крепче, совершенно ошеломленный видом миллиона сверкающих белых точек, полумесяца, улыбающегося им обоим сверху вниз. Через это прикосновение Гермиона ощущала его трепещущий восторг. Словно отзываясь его эмоциям, она протянула другую руку и коснулась его бородатой щеки. Гермиона поддалась его неистовому порыву, когда Антонин, обхватив ее лицо, прильнул к ней губами в их, в каком-то смысле, первом, таком романтичном поцелуе под созвездиями — Большой Медведицы, Кассиопеи и Ориона. И она никогда не забудет этот момент. Этот свет не был дневным. Эта жизнь не была «нормальной» в общепринятом смысле. Но этого было достаточно. Для них это было даже больше, чем достаточно.