Воин Камня

Иди же вперед! Будь сильным, свободный орел! Ты — сын Камня, Страны Земли гор.

***

      — А хорошие лошади, да?!       Высокий светловолосый мужчина в драном меховом плаще, из-под которого лохматились остатки, бывшие некогда дорогим халатом из зеленого шелка, вел за поводья двух постоянно дергающихся в разные стороны лошадей. Позади него вприпрыжку, невзирая на мокрый снег, липший к драным подошвам обуви из овечьей кожи, бегал кругами очень похожий на идущего горца светловолосый мальчишка лет семи-восьми, улюлюкая и на лошадей и сшибая палкой снег со свисавших со склона пучком горной травы. Отец мальчика был уже немного пьян и шел нечетким шагом по узкой горной тропинке, спускавшейся из ущелья к самому подножию горы и пропадающей дальше в долине. Стояла поздняя осень, но снег в горах еще окончательно не спустился в долины лавинами и не образовал снежных наносов, но все равно спускался с вершин, превращаясь в снежно-водяное крошево, поэтому идти было тяжело, особенно с вместе с мальчиком и двумя лошадями.       Мальчик… Мужчина взглянул на сына и недовольно поморщился.       — Поторопись, Аригато! — он сильно дернул одну из лошадей за поводья, чтобы та ненароком не свалилась с тропы вниз. — Нам нужно успеть в долину до темноты и продать лошадок, пока их не хватились, ага.       — А на что потратим деньги? Купим еды матери и сестрам, да? — отозвался мальчик, жуя во рту подобранную травинку, пока его отец успокаивал лошадей.       — Нам нужно будет отсидеться несколько дней в долине, пока эти придурки будут искать своих жеребцов. Конечно, плохо, что они необъезжены, но ничего, — продолжал мужчина, уже затягиваясь трубкой и продолжая подтягивать подпруги лошадям.       — А как же мама? — не унимался мальчик. — А сестры? Они что, будут голодными все это время? Так нельзя, отец! Мы же с тобой мужчины, да! Должны накормить женщин, да.       Трубка едва не выпала изо рта мужчины, когда он захотел выругаться, замахнувшись висевшей до этого на поясе плеткой, мол, ты меня еще учить будешь, сопляк?! Но в этот момент мальчик дернулся от резкого звука. Это был жалобный клекот самки орла, потерявшей своего птенца. Зоркий глаз мальчишки различил среди скал на высоте не менее десяти метров маленький пушистый комочек — вывалившегося из гнезда орленка. Сейчас малыш опасно навис над краем скалы и даже крики безутешной матери не могли заставить его уйти оттуда.       Орленок запищал, дернулся — лапка застряла между камней и, освободившись, соскользнул вниз … прямо в поймавшие его ладони мальчика. Удержавшись на скале с помощью чакры, мальчишка взял орленка поудобнее, завернул его в выдернутый из скалы кусок мха, чтобы не привязался человеческий запах, сунул за пазуху и полез вверх, туда, где на покрытой подтаявшим снегом вершине громоздилось орлиное гнездо из кучи веток. Снизу доносилось нервное ржание лошадей и сердитые окрики отца, так и не дождавшегося спуска в долину и открывшего еще одну припасенную бутылочку.       Орлиха летела рядом, но только и могла, что жалобно клекотать и пытаться клюнуть мальчика, как будто бы не понимая, что он спасает ее малыша. А камни становились все острее и уступов на них было все меньше. Ледяной ветер бил в лицо и худую грудь, выглядывающую из распахнутой рубахи. На груди мальчишки болталась металлическая пластина с кандзи «Справедливость», при подъеме на каждый следующий уступ резко впиваясь в кожу. Но мальчик все лез и лез, не обращая внимание на ветер, боль, недовольный писк орленка, которому было темно, и налеты его обезумевшей от горя матери.       Наконец, мальчик преодолел последний склон и, едва не сорвавшись, залез на крошечный выступ, где было расположено орлиное гнездо. Осторожно положив только что пригревшегося орленка в гнездо, он собрался было уже слезать, как вдруг из прорехи плотно затянутых облаков выглянуло солнце, которое осветило небольшое ущелье к западу от горы. Мальчику хватило одного взгляда, чтобы увидеть, что в ущелье разворачивается настоящая битва.       — Это же шиноби, да? — удивленно спросил он себя, уже зная ответ.

***

      Ооноки уже трижды проклял тот день, когда он согласился на проведение мирных переговоров в этом глухом даже для Великих гор месте. Ущелье, куда его пригласили якобы для подписания мирного договора старейшины одного из кланов, некогда ушедших из Деревни, скрытой в Скалах, оказалось просто идеальным местом для засады. А, он, как и водится, повелся на честное слово людей гор. И, как оказалось зря, потому что их ждала не дипломатическая группа, а вооруженный отряд нанятых беглых ниндзя Камня.       И когда Ооноки и его соратники оказались пойманными в каменную клетку, пропитанную чакрой, внутри которой не действовала даже самая сильная техника Тцучикаге, то он, наверное, второй раз в жизни поднял седую голову к небу и взмолился о чудесной помощи (в первый раз он так истово молился, когда услышал вести о гибели всех своих шестерых детей). Он и правда не ожидал, что в этот момент небеса подадут ему такую необходимую помощь!

***

      … — Аригато! Спускайся оттуда, да! Спускайся, горный ты баран, или я сам тебя спущу оттуда и угощу плетью, да! — изрядно пьяный отец едва удерживал лошадей, которые волновались все сильнее, явно предчувствуя опасность. — Помоги мне с лошадьми, эй!       Мальчишка спустился обратно с ловкостью горной лани и, выхватив поводья одной из лошадей у зазевавшегося отца, на ходу вскочил в седло и едва вывернул от обрыва почувствовавшую свободу и поскользнувшуюся на наледи животину.       — Но! Пошел, дьявол! — мальчик сильно ударил лошадь пятками по бокам и выворачивал поводья, насколько ему позволяла сила. — Пошла, кому говорю, да!       Обезумевшая лошадь не знала, кого ей слушаться — то ли наглого вскочившего ей на спину мальца, то ли повисшего на ее шее мужчину, который поливал сына отборным матом, уговаривая таким образом не делать глупостей и не вмешиваться в бой, о котором мальчик тараторил без умолку:       — А вдруг там погибают достойные люди, а? И мы останемся в стороне, да?       — Закрой рот и слезь с лошади. Никому мы помогать не будем! У нас своих проблем полно, да!       Мальчик гневно посмотрел на отца и буквально заорал:       — Как ты можешь? Ты ведь шиноби Скрытого камня, достойный человек, член Корпуса Подрывников, ага!       — Поори мне еще тут! У гор есть уши, и нас сейчас обнаружат! — мужчина уже замахнулся плетью на отпрыска, но не удержал равновесия и свалился прямиком в грязный подтаявший снег.       Когда он отряхивался и поднимался, обзывая сына последними словами, тот уже сумел справиться с лошадью и поскакал по узким тропам и обрывистым склонам вниз, огибая гору, чтобы успеть к ущелью, где в тот момент уже потерявший надежду старый Тсучикаге безуспешно пытался вырваться из каменной клетки, которая уже начала сужаться, грозя раздавить его и его спутников.       Тсучикаге яростно искал слабые места в своей вынужденной тюрьме, которую не брала даже стихия частиц, когда вдруг земля под ним вздыбилась, увлекая его и его спутников вниз. Вихрь из земли и каменной крошки еще долго нес их куда-то, а потом буквально выплюнул их на поверхность вместе с мальчишкой лет восьми, оборванном и перемазанном, при виде которого стоявшая тут же непривязанная лошадь шарахнулась в сторону, едва не завязнув в илистом берегу небольшой речки.       Ооноки, выплюнув изо рта комок черной земли и выковыряв еще столько же из кос и бороды, раскинув руки, сотворил огромный аннигилирующий куб, сносящий все на своем пути и превращающий десяток несущихся на них вражеских шиноби в пыль…       Битва была недолгой. Никто из нападавших не ушел живым. И лишь убедившись, что им больше ничего не угрожает, Тсучикаге соизволил снизойти до своего невольного спасителя, которым оказался маленький оборвыш.       — Ты откуда тут взялся? — только и спросил Ооноки, и в следующую секунду заметил идущего к ним мужчину, который вел за поводья одну из лошадей, а другой тряс кнутом, грозя высечь нерадивого сына. Он уже подскочил к нему и занес было плеть для удара, когда услышал тихое «Остановись!».       — Господин Ооноки?! — у мужчины подвернулись ноги, и он буквально сел на грязную кучу подтаявшего снега, выпустив из руки поводья лошади, и она, вырвавшись, помчалась на волю.       — Кейкаро?! — Ооноки нахмурился, узнав в этом испитом голодранце бывшего шиноби Скрытого Камня. — Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что каждый, кто встретит нукенина, обязан убить его?! Но я этого не сделаю из уважения к этому мальчику, который спас нас всех. Это ведь ты обучил его технике Крота?       С третьей попытки Кейкаро все-таки удалось подняться и встать прямо. Он жестом подозвал к себе поправляющего сбрую сына и, достав из-за пазухи по шапке из вяленой шерсти трех дающих молоко животных, надел на себя и сына, подпоясался и слегка поклонился Каге Скрытого Камня, а в злобном взгляде серо-голубых глаз и изогнутом оскале уголка рта читалось «посмотри, какие мы приличные, все так как принято среди порядочных людей Великих гор».       — Кланяйся ниже, Аригато, да! — прошипел он на мальчика. — Это не просто старейшина, а почтенный Тсучикаге Деревни Скрытого Камня, Управляющий Атомами!       Мальчик поклонился, но выпрямившись, посмотрел на Ооноки с достоинством. По его взгляду и позе Тсучикаге сразу понял, что тот является сыном Кейкаро, бывшего главного аналитика Корпуса Подрывников Скрытого Камня — Бакуха Бутай.       — Это твой сын? — сразу спросил Ооноки.       — Да. Девятый ребенок. У меня родилось восемь дочерей, выжило четыре. И я до сих пор не знаю, все ли они — мои дети! — тут Кейкаро нервно расхохотался, а мальчик нахмурился и прошептал, чтобы отец не выносил сор из избы.       — Я говорил тебе, что твоя страсть к бутылке, азартным играм и веселым женщинам не доведет тебя до добра, Кейкаро! — Ооноки важно поднял палец. — Но я вижу, что твой сын…как его?       — Аригато.       Услышав это имя, сопровождающие Ооноки захихикали, а мальчик нахмурился и зло посмотрел на отца. Тсучикаге же тронулся с места и, ко всеобщему удивлению, подошел к мальчику, сдвинул его шапку набок и важно произнес:       — Какого орла вырастил, а, Кейкаро?! Настоящий мужчина, ты посмотри! Не отдашь его на обучение в Камень? Из него мог бы выйти хороший шиноби!       Кейкаро, уже более-менее сносно стоявший на ногах, вытащил из-за пазухи бутылку, потряс ее и, сообразив, что она пуста, с горестью взглянул на превратившихся в маленькие точки лошадей, под шумок освободившихся и убежавших ниже в долину. Он выпрямился, взглянул на своего бывшего Каге и прохрипел в сторону мальчишки:       — Иди погуляй, ага. У нас серьезный разговор!       Тот скривился, но, пожав плечами, побежал куда-то в сторону небольшого горного ручья, пересекавшего ущелье. Добравшись до ручья, текущего, однако, так же бурно, как и любая горная река, Аригато, сняв с себя уже прохудившуюся обувь, вошел в ледяной, обжигающий ноги поток и, нагнувшись, быстро начал там что-то искать. Наконец, найдя, то, что нужно, мальчик, быстро вылез из ручья, визжа от холода, одел на ноги и, сев на корточки на большой камень на бережке, принялся мять в руках принесенный из ручья большой кусок грязной жижи, которая после тщательного уминания оказалась большим куском глины. Мальчик взял глину в обе руки, разделил кусок на две половины, одну из которых отложил в сторону, а другую принялся мять в узких ладонях. Когда он достаточно размял ее, то захотел начать сминать другой кусок, но, обернувшись, увидел, как две ласточки-береговушки с бешеным свистом уносят его глину на постройку гнезда.       — Ах, я вас… да! — он побежал было за ними, но быстро сообразил, что это бесполезно, а потому лишь рассмеялся, переводя дух и, повернувшись, зашагал к камню у ручья, где сидел до этого. Через мгновение новые ласточки пронеслись у него над головой, жалобно пища. Потом они подлетели прямо к Аригато и начали кружить у него над головой. Тот отщипнул по куску глины и положил на ладонь. Ласточки, нимало не боясь, сели на руки мальчика и схватили в клювики предложенные куски глины, а потом так же неожиданно снялись с детских ладоней и полетели в сторону скал. Мальчик же довольно хмыкнул, посмотрев на оставшийся у него кусок глины и, зажав его в длинных тонких пальцах, начал лепить…       — Какой интересный у тебя сын, Кейкаро, — удивился Ооноки, глядя на то, как обычно пугливые и осторожные ласточки-береговушки садятся мальчику на руки.       — А, Аригато что ли?! Добрый заботливый дурак, если его не злить, ага. Злой он подобен бешеному жеребцу, который не знал седла и раненому орлу вместе взятым! А в хорошем расположении духа он всем помогает и всему верит. Даже знает, что человек ему врет, а верит, да! Эх, дурак!       Ооноки прищурился и, подойдя поближе, почти прошептал:       — Позволь мне забрать мальчика в Скрытый Камень и обучить его. Клянусь, его ждет лучшая жизнь, чем жизнь конокрада, — и Тсучикаге недобро покосился на мужчину, но Кейкаро даже не дрогнул под его осуждающим взглядом.       — Каге, Вы ведь понимаете, что я просто так Аригато не отдам. — Кейкаро недобро посмотрел на Ооноки и криво усмехнулся. — Я много сил вложил в него. Он умеет ходить по поверхностям, знает техники маскировки Скрытого Камня и мою личную технику Земляного Крота. Умеет читать, считать и писать, воспитан в традициях, знает, как распоряжаться деньгами и вести хозяйство в мое отсутствие.       — Наездник он тоже неплохой, — добавил Ооноки. — А уж какой храбрый, ты посмотри! Орел, просто орел, сказать больше нечего. — Старик довольно цокнул языком и хлопнул себя по бедрам. — Только вот маловат ростом и бледный очень, жаль. В Камне таких не любят. Ну да может повзрослеет и волосы потемнеют и хотя бы раздастся вширь.       Ооноки внезапно подошел еще ближе к Кейкаро и прошипел:       — Отдавай парнишку, и я забуду о нашей встрече. А если ты не отдашь его, то я его все равно заберу, хочешь ты этого или нет! В семье нукенина не место такому юноше, как он!       Кейкаро снова хмыкнул, а потом указал искалеченным мизинцем на пухлый палец Ооноки, на котором красовалось тяжелое кольцо, украшенное алым рубином.       — Забирайте мальчишку навсегда в обмен на него. Я итак упустил хороших лошадей, пока Аригато помогал Вам. Я ж сдохну, если сегодня не выпью горяченькой — вон уже руки трясутся. — Кейкаро показал свои руки, больше похожие на корни дерева.       — Ты намекаешь на то… что хочешь продать мне мальчика, а, Кейкаро?! — глаза старого Тсучикаге сузились до щелочек. — Да как ты можешь так поступать с собственным сыном? В последней войне я лишился всех своих шестерых детей. А вот это, — Ооноки засунул в рот тот самый палец с перстнем и сильно укусил его, так что ойкнул, — какой палец не укусишь, все больно! Так и с детьми!       Кейкаро горько рассмеялся и, демонстративно вылив себе на язык последние жгучие капли из бутылки, которую до этого вертел в руках, прохрипел:       — За дочерей в день их свадьбы я получу неплохие отступные. А что я получу от Аригато? То, что он будет торчать в моем доме и есть мой хлеб? — И тут Кейкаро зло посмотрел на Ооноки. — Отдавай перстень и забирай его. Иначе я все равно усыплю его, одену в женское платье и продам в чей-нибудь дом! А когда он очнется, то будет уже поздно…       Услышав это шиноби Камня, сопровождавшие Каге, недовольно зароптали: «где твои приличия? над нами же небо!». Ооноки тоже нахмурился и крепко задумался. Перстень был дорог ему — свадебный подарок дорогой жены Айко, самой любимой, самой верной! Она очень расстроиться и ясно что не поверит, что ее муж потерял свое обручальное кольцо, которое не снимался с себя почти сорок лет. Но, взглянув на мальчика, который сейчас сидел на валуне, смотря на начинавшее садиться солнце, и задумчиво грыз морковку, а остальные корнеплоды, которые он высыпал рядом и не успел помыть в ручье усердно грызли два заблудившихся горных зайца, Тсучикаге понял, что он просто никогда не простит себе того, до этого чистого мальчишки доберутся какие-то загребущие пальцы.       Ооноки снял кольцо зубами и бросил его на землю, под ноги Кейкаро. Несколько недель супружеской ссоры в один миг стали для него ничем. Кейкаро же поднял кольцо и, криво улыбнувшись, свистнул мальчику.       — Аригато, иди сюда! Старейшина хочет забрать тебя в скрытую деревню и сделать тебя шиноби, да! — довольно произнес он, хлопнув мальчишку по плечу.       Тот, неизменно скривившись, откинул назад закрывавшую один глаз челку, и недовольно произнес:       — Правда, да? — и уже обратившись к Тсучикаге. — Почтенный, но у меня же нет никаких особых способностей. Я разве что из глины леплю неплохо, да.       — Я пошутил. Ты будешь прислугой в его доме! — рассмеялся отец, рассматривая золотое кольцо с рубином и пробуя его на зуб. Но Аригато не обратил на эти обидные слова не малейшего внимания. Он, совершенно не стесняясь, подошел к Ооноки и, поклонившись, протянул ему что-то на вытянутых руках.       В руках мальчика лежала какая-то глиняная фигурка. Она была еще совсем сырой, но уже превосходно держала форму и сейчас достаточно было просто ненадолго сунуть ее в огонь, чтобы она навсегда застыла в своей прелестной красоте.       — Что это? — удивленно спросил Ооноки.       — Это конь. Самый быстрый, самый сильный. Он летит со скоростью ветра, ага. Видите, у него даже есть крылья, чтобы летать в восходящих потоках горного воздуха. Он спустился с самих небес, чтобы стать лучшим другом самому храброму горцу в стране Земли! Примите его в дар от меня и лучше отпустите нас с отцом домой. Скоро стемнеет, а сестры, наверное, еще не ужина…       Но в этот момент сильный удар выбил фигурку из протянутых рук.       — Я же сказал тебе, чтобы ты перестал заниматься глупостями, Аригато! Что, пальцы, которые я тебе тогда сломал, уже зажили?!       Сильный порыв вихря с комьями земли отбросил Кейкаро от мальчика.       — Нужно торопиться, мой Каге, — сказал один из шиноби, заканчивая складывать печати.       — Уже темнеет, согласен. Иди сюда и обхвати мою спину руками, — позвал Тсучикаге Аригато. — Сейчас мы с тобой полетим как птицы.       Мальчик еще немного колебался, как будто сомневаясь, но потом, взглянув на своего отца, который сидел в куче земли и талой воды, весь измазанный и избитый от последствий применения техники, но довольно сжимавший в одной руке блестящий предмет, камушек в котором алел кровью в лучах клонящегося к закату солнца, а в другой — разминал в комья глиняную фигурку… Аригато гордо поднял голову, отвернулся и подойдя к щуплому Каге, обнял его и к своему удивлению, Тсучикаге и его сопровождение поднялись в воздух без применения каких-либо средств.       Они уже готовились повернуть в сторону, где громоздились одни только горы да летали огромные орлы, как вдруг Дейдара развернулся назад и крикнул:       — Пусть тебе сакэ поперек горло встанет, да! За то, что ты сломал мою лошадку!       Они были уже достаточно далеко, но Кейкаро, явно ожидавший от сына хотя бы молчаливого смирения со своей судьбой, если не благодарности, поднялся и заорал в ответ:       — Чтооо? Да как ты смеешь так говорить отцу из-за игрушки! Я… я проклинаю тебя, Аригато, да чтоб у тебя… у тебя из-за твоих поганых слов рты на руках выросли, да! Чтоб ты лепил этими ртами свои фигурки! Чтоб ты взорвался и сдох к черту из-за своего искусства! Да будет так!..       Ооноки и его подчиненные были уже достаточно высоко, но мальчик с его острым слухом успел расслышать эти слова, но они совершенно не тронули его сердца.       «Хорошо же! Если у меня и вырастут рты на руках от твоего проклятья, папаша, то я буду лепить с помощью них лучше всех на свете! Да!»       А под Аригато проносились прекрасные горные вершины: остроконечные пики и длинные гряды. Они то лезли вверх, пропадая в тумане облаков, то резко спускались вниз и обрывались отвесными кручами. Чистейшие незамерзающие родники били в горах и устремлялись в глубокие долины, вливаясь в бурлящие горные реки. Летом подошвы гор покрывала нежная зелень, призывно маня к себе стада яков, горных коз и баранов. Табуны необъезженных диких черных лошадей носились там, обороняясь от стай волков и снежных тигров. А каких только птиц не было внизу, но ни одна из птах и ни один из зверей никогда не смог бы добраться туда, где находилась Ивагакуре, окруженная неприступными высочайшими горами-пятитысячниками со всех сторон и целиком выдолбленная в едином горном массиве!       Разве что только огромные орлы да сказочные крылатые драконы могли добраться туда!       В этом суровом мире было просто не выжить, если ты не станешь самым сильным. Самым непредсказуемым. Самым опасным.       … Он прыгает с высокого камня во время того как рядом пробегает табун диких жеребцов, к удивлению своих названных брата и сестры, прямо на спину одного из них. Конь таскает его, бьется, пытаясь сорвать с себя вынужденного седока, но тонкие изящные пальцы глядят его за ухом, хотя другой рукой парень крепко держится за длинную темную гриву, а губы шепчут: «Какой ты красавец, давай я тебе другом буду, да!».       В этом мире нельзя быть счастливым, если ты не умеешь тонко чувствовать его суровую красоту.       … Он купается в горном ручье, температура в котором даже в самые жаркие летние дни не больше двадцати градусов. Вода успокаивает его, смывая не только пот, но и промывая разбитое и порезанное после тренировки тело. Здесь не церемонятся. Здесь ценят тех, кто не показывает свою боль, а продолжает идти до конца даже с кинжалом в сердце.       Он думает про себя: «Скалы не терпят тех, кто дает слабину, да. Кто разочаровывается — у того слабеют руки и он не выдерживает своего веса и срывается с кручи. Кто спешит — тот летит вниз, спотыкаясь о незамеченный камень. Кто медлит и выверяет каждый свой шаг — тому не добраться до вершины.       И одни только орлы, умеющие ловить быстро меняющиеся потоки разреженного горного воздуха, способны подниматься выше всех вершин, ага. Но настоящего орла, живущего здесь, среди Великих гор страны Земли, невозможно приручить. А если ты сумел поймать его и посадить в клетку, то гордая птица скорее клювом раздерет сама себе грудь и вырвет сердце, нежели откажется от свободы, да!       И если воля Огня — это вечный Свет надежды людям мира шиноби, воля Ветра — единый Порыв, идущий из сердца, наполненного твердостью и верностью, воля Воды — мощный Поток, рассекающий собой как клинком всю грязь людской души, а воля Молнии — следующий за режущей вспышкой неотвратимый Удар по врагу, то воля Камня — это Непоколебимость. Это Неизменность. Это Стойкость перед любой болью. Это верность своим идеалам до самого конца…»

***

      — Где Итачи? Скажи, и я отпущу тебя! — Саске не шутит, он намерен сейчас идти до конца.       «Ага, счас так я и сказал тебе, маленький засранец, да! У меня уже кончилась чакра, и я не смогу победить тебя обычными средствами. Но сдать товарища по организации… Хоть Итачи и тварь, которую я ненавижу, но я так не могу. Что скажут потом обо мне в Иве? Что он — стукач и трепло, да?! Что он ценит свою жизнь больше, чем свои слова, да?! Я пообещал Лидеру служить ему. Шиноби Камня никогда не предадут своего слова. Но единственное, что у меня есть — это мое Искусство и я… Надо отвлечь это придурка, не дав ему захватить себя, и тогда мы погибнем оба. И это будет честно, да! Честно, как и то, что я был, есть и остаюсь Дейдарой из Камня, да!»

Воины Камня умирают стоя И в битве не сдаются в плен, Но жизни дорого их стоят В тени несогнутых колен.