хрустальный

эш красноречив и умён до невозможного. книг прочитанных – десятки и сотни, и слог ровный, ясный и чёткий, несмотря на резковатый американский акцент. он всегда этим выделялся, и эйджи заметил, и каждое слово полюбил, и то, как речь льётся ровно и уверенно. иногда, правда, эш глупости говорит. неуместные и какие-то горькие, иррациональные: – я не хрустальный. и эйджи замирает, потому что ответа не находится.  разве смеет он силу линкса оспаривать? вены-тросы, сталь и медь, сердце львиное? разве смеет хоть слово против? не ему ли знать, какой эш сильный? окумура отменяет бронь столика на сегодняшний вечер и чувствует, физически почти осязает – эш уязвлен. он дважды напополам сгибается, потому что мигрень вспышками и инфернальными ошметками, он трижды говорит, что всё в порядке. эйджи не слушает. эйджи готовит ужин, эйджи ложится рядом подремать, хотя сам, конечно, не устал нисколько, эйджи несёт таблетку. линкс злится – шипением и шипами, грубостью и громкостью, да только окумура спокоен, как вода, горные склоны омывающая. он мягок, как войлок и шёлк, и все крики – 'не смей обращаться со мной, как с ребёнком!', 'не пытайся меня опекать!' и 'я же сказал, что всё в порядке, почему ты не слушаешь?' – на языке эша застывают, сворачиваясь в гадкий склизкий комок. он не может понять, что эйджи вовсе не опекает, не пытается даже. он заботится, как делают любящие люди – не больше и не меньше. эш, тоже любящий, только и делает, что ломает, и оттого ненавидит себя ещё больше, отключаясь от боли. мигрень безжалостна, она ногами бьёт и тушит сигареты о воспаленный мозг, но линкс бы всё равно выдержал, только бы вечер не портить. как – и зачем? эйджи просит всегда-всегда говорить, когда линксу плохо; очевидно-азбучное повторяет: о том, что важнее здоровья ничего нет, о том, что беречь себя нужно. добавляет неочевидное, непредсказуемое, но такое милое сердцу: 'ну, теперь я тоже тебя буду беречь.'. эшу больно, как было и будет, и окумура, конечно, его не сможет от этого ни спасти, ни уберечь. но от того, чтобы молчать и отрицать – попытается. эш болезненно морщится во сне. – я не хрустальный. эшу от самого себя мерзко. он повторяет, почти срываясь, что эйджи не обязан быть настолько трепетно-внимательным. 'не обязан, конечно' – кивает окумура, всматриваясь в сделанный кадр, – 'но хочу. можно?'. эш думает о сакуре, настоящей, японской, которую так отчаянно хочет увидеть; думает о том, что любовь его – как ветвь, едва-едва начинающая цветение. эш сдаётся бессчисленное множество раз, будто в плен, будто проигрывает – кому, гордости? эйджи уводит любимого от шумных мест, трижды сжимает ладонь – 'не волнуйся, я рядом', – когда беспощадные нью-йорка объяты чьей-то огнестрельной канонадой. эйджи молча готовит лёгкую еду и убирается в квартире, когда эша беспричинно тошнит. эйджи бегает вслед за любимым по лестницах – 'не люблю закрытые пространства,' – и преимущественно покупает себе просторную одежду – 'не люблю, когда движения что-то сковывает' и 'эйджи, я одолжу твою футболку, можно?'. ритуалы не оглашаются, но у линкса ведь чутье звериное. эш замечает, эш чувствует, эш мечется. эшу нежность – повод злиться, эшу забота – повод рваться, рычать, доказывать, что она ему не нужна. тяжело-тяжело принять, резкие звуки и движения, тяжело-тяжело смириться с необходимостью чувствовать спокойную ладонь в своей руке, когда где-то брошенными гильзами звенят выстрелы. нью-йорк не отпускает, как бы эш не рвался; линкс прячется, но на улицах всё ещё господствуют ножи и пистолеты. но он, конечно, не на улице. он дома, и дом усиленно притворяется, что благодарность эша необоснована. – я не хрустальный. эш себя ненавидит – за то, что руки эйджи целомудренно бездействуют, и за то, что это до отвращения правильно. окумура его первым не целует, не обнимает, если только эш сам не льнёт. не значит, что не хочет – линкс слышит, как сердце быстрее-быстрее, чувствует, как тело напрягается неосознанно. эйджи здоров и молод, эйджи не асексуален совсем, но ведёт себя так, будто свят и бесплотен, будто каких-либо плотских желаний сильнее и выше. эш свою ущербность чувствует  десятками пощёчин – окумура, который так много делает, даже не взымает привычной линксу болезненной платы. смягчает, когда эш ломается движениями резкими и быстрыми, чтобы страх обогнать; спрашивает твёрдо и спокойно: 'ты уверен?'. и в этой секунде прямого взгляда очевидный ответ – 'нет, не готов'. и в секунде после – просьба, которая не нуждается в том, чтобы произнесенной быть: 'дай мне время. ещё немного. пожалуйста'. эш глупый, потому что не понимает – эйджи не требует ничего и никогда не станет. окумура не святой, конечно, но любовь к линксу его будто немного чище делает: он объятьями довольствуется сильнее, чем мог бы довольствоваться чем-либо ещё. он не ждёт и не ожидает – просто принимает ту степень близости, на которую эш способен. – я не хрустальный. эш повторяет это часто, будто надеется переубедить – кого? в чём? линкс презрительно фыркает 'не нежничай со мной', но время стирает презрение – к себе? – в просьбу. ему бы сказать 'я не нуждаюсь' – но он обещал не лгать эйджи никогда-никогда, ему бы сказать 'не нужно, прекрати, брось меня' – но он и с собой отчаянно быть честным старается. ему бы научиться принимать, да тяжело, как рысь озверевшую к рукам приучить. эйджи не боиться и не упрекает, и ту крошечную часть времени, которую отвоевали себе печаль и прошлое, принимает также спокойно, как и остальное. линкс не понимает, почему эйджи рядом, но старается для него также сильно – не выходит, правда, потому что руки попеременно призрачными становятся, неспособными что-либо сделать, и всего бьёт ознобом. сил только и хватает, чтобы уткнуться в плечо и невнятно бормотать. эш не понимает – снова, – насколько окумура даже такому такому крошечному рад. счастлив. нет, не понимает. когда ночь прорезает кошмар, эш ещё несколько секунд мечется-разбивается, прежде чем прийти в себя в объятьях эйджи – сонного, слегка испуганного, но такого же надежного и крепкого, как и всегда. линкс дышит загнанно, всё ещё не до конца понимая происходящее, и между рваными вдохами неосознанно почти пытается уместить надоеевшее 'я не..'. эйджи, теплый-теплый со сна, вздыхает, осторожно кладёт ему на губы палец и произносит мягко: – ты не хрустальный. я знаю. эшу снилось, что он бьётся, наследуя собственному бесконечному отрицанию, по кусочкам крошечным, по линиям золотого сечения. от звуков, от прикосновений, от выстрелов, от лезвий. эйджи не спрашивает – прижимает крепче, укрывает их одеялом, объятий не разрывая, шепчет уверенно: – а ещё – ты не железный. не стальной, слышишь? и не должен им быть. дыши. глубоко дыши. я рядом. эш разбивается. ..это оказывается вовсе не так страшно, как он предполагал. эйджи его осколки превращает в прекраснейшее кинцуги, и дышать становиться легко-легко – воздуха наконец хватает на 'спасибо' и 'помоги'. эйджи мягко кивает. имея эти два слова, имея 'люблю' и имена друг друга, можно справиться со всем. и они справятся, конечно. эш плачет всю ночь, чтобы уснуть уже под утро. в его сне они оба работают в волшебной хрустальной лавке, в которой хрусталь никогда не бьётся, а златоволосые мальчики, у которых никогда ничего не болит, делают счастливыми чёрноглазых юношей, которые всегда-всегда рядом. во сне эш улыбается.