Как не порезаться об осколки чужой души

      Кэйл просто жил в своё удовольствие, сетуя на кратковременность отпусков. Его рука привычно шелестела страницами книги, которая совершенно не завлекала, а глаза лениво пожирали строчку за строчкой.       Раон, расправив крылья, залетел в комнату словно пущенная стрела, ветряным вихрем сдувая дрянные документы Королевского Дворца с захламлённого стола и перелистывая книгу страниц на двести так вперёд. Кэйл лишь устало застонал, уже предрекая своё скорое погребение под этими бывшими уже рассортированными документами.       – Человек! Человек! – Раон выглядел не в меру взволнованным, – человек! Идём вниз! Тебя попросили привести!       Кэйл с самым обречённым из возможных выражением лица двинулся за Раоном. Ему всё равно куда. Лишь бы не к документам.       А внизу уже ждали Рон, Чхве Хан и Эрухабен.       Кэйл быстро пересмотрел приоритеты, рассчитывая вернуться к документам, ими же своё бегство и оправдать. Ну уж нет, лучше к проклятым бумажкам, чем к этим страшным ублюдкам.       – У меня четыре кипы чёртовых документов. Почему вы меня беспокоите? – Кэйл рассчитывал за раздражением скрыть смятение. Что им может быть нужно от него?       – Молодой господин, вам стоит чаще отдыхать, – Рон очень жутко улыбался своей, казалось бы, добродушной улыбкой. Кожа Кэйла покрылась мелкими мурашками. – К тому же, дело не терпит отлагательств.       Надеясь на здравомыслие Эрухабена, Кэйл принял сложное, но логичное решение остаться. Лишь глубокий несчастный вздох сотряс воздух виллы.       Сидя на диване в гостиной, Кэйлу оставалось лишь гадать, что же от него в итоге хотят. Гадать он не любил, строить бессмысленные предположения – тоже. Раздражённо цыкнув, он наконец спросил:       – Так что вы хотели?       Улыбка Рона явно ничего хорошего не предвещала. Как и выражение лица Чхве Хана. Лишь Эрухабен оставался спокойным, и Кэйл мысленно благодарил его за это. Подобное обнадёживало.       – Поговорить.       Кэйл выразительно приподнял бровь, задавая немой вопрос.       – О чём же?       Вальяжно развалившись на диване, он наконец почувствовал интерес к этому разговору.       – Как ты себя чувствуешь?       И это всё, из-за чего его тревожили? Звучит бредово до абсурда.       – Конечно же я в порядке! А не будь на моём столе документов, – Кэйл невесело хмыкнул, – был бы самым счастливым человеком на земле.       Рон убрал со своего лица улыбку, и стало действительно жутко. Чхве Хан сверлил его своим тяжёлым взглядом, да и Эрухабен значительно напрягся.       – Не лгите. – Выражение лица Рона стало попросту опасным. – Я видел всё.       – И что именно ты видел?       Таким манипулированием Кэйла было не впечатлить. Даже если им пользовался самый страшный и жуткий в мире старик.       – Как Вы ночью бились в истерике у зеркала. Не хотите объясниться?       На лице Кэйла не дрогнул ни один мускул, однако в душе воцарился хаос, а лоб покрылся холодной испариной. Теперь ему стало действительно не по себе.       Лёгким движением руки Эрухабен начертил в воздухе золотистый круг, своим светом покрывший горло Кэйла. Тот лишь вжался в диван и скрестил руки на груди, принимая оборонительную позицию.       – И что это, Эрухабен? – Рыкнул Хэнитьюз. К такому поведению союзников жизнь его не готовила. Агрессия выступила на его защиту уже привычно и абсолютно естественно. Он не должен показывать беспокойства и страха. А они видели. Самое время злиться, разве нет?       – Несчастный ты ублюдок! Это заклятие, и пока я буду его поддерживать, ты будешь говорить только правду.       – Чёрт бы тебя побрал, – пробурчал Кэйл. Паника приступами тошноты накатывала и приливала к голове, скручивала органы в тугой узел и заставляла согнуться пополам. Он зажал рот рукой.       Эрухабен виновато смотрел на эту картину, всем своим видом выражая беспокойство. Взгляд Рона вторил ему, а Чхве Хан со своими щенячьими глазами вообще выглядел так, будто вот-вот заплачет. Или прирежет кого-то.       – Что это было тогда ночью?       Голос вырвался из глотки совсем против желания владельца – хриплый и неестественный.       – Я вспоминал прошлую жизнь и все свои грехи.       Кэйл, своими глазами метая молнии, сдавил горло чуть ли не до посинения. Ну уж нет! Он не даст продолжить этот отвратительный допрос с пристрастием. Губа мгновенно была прокушена в кровь, лишь бы не продолжать объяснения, не следовать воле, навязанной заклинанием. Перед глазами поплыло.       Но нельзя же доводить всё это до такого абсурда! Что за головная боль, отвратительный геморрой и лишние заботы! Если вы беспокоитесь, делайте это тихо, нечего выпытывать у меня правду! Или мне рассказать, как я жил в том отвратительном мире? Как я был там совершенно один, живя лишь из-за чувства вины? Как я морально умер и нашёл желание жить, воскрес и расправил крылья подобно фениксу лишь здесь? Как до этого был пуст? Даже вспоминать не хочу!       Хотелось ругаться. Грязно, мерзко, бессмысленно, несвязно, сердито и зло. И Кэйл выругался. Покрыл всё, что было в зоне досягаемости трёхэтажным матом. Корейским.       Спасительный обморок от лёгкого удушья избавил Кэйла от необходимости объясняться.