Как не порезаться об осколки чужой души

      С завидным мастерством игнорируя явное порицание Рона, Кэйл, эта несчастная, уставшая душа, сидел на кухне и смотрел в стену невидящим взором.       В какой-то момент кошмары стали явными. Слишком.       Болезненно явными.       Настолько, что Кэйл, просыпаясь, первым делом кусал себя за запястье, наблюдая, как проступают крохотные бусинки крови.       Живой!       Он боялся не понять, что это сон, боялся проснуться в холодных руинах разрушенного монстрами мира в своём теле. Своём, не чужом аристократическом, доставшимся "по блату", а крепком, мускулистом и необычайно израненном и испещрённом шрамами, словно невидимой перевязью чужих судеб, теле.       Боялся снова очутиться в персональном аду, где одиночество поселилось на периферии сознания, а холод и самодисциплина въелись в кости.       Очнуться, и не обнаружить рядом абсолютно никого.       Кэйл раз за разом просыпался, ловил на себе ставший уже привычным хмурый взгляд Рона и шествовал на кухню, где судорожно глотал воду и царапал запястья, пялясь на стены виллы.       Раз за разом рука, тёплая и мозолистая, ложилась на его плечо.       Раз за разом слышался вопрос, полный сочувствия и понимания в какой-то степени, один и тот же:       – Молодой господин, мне поговорить с Вами?       И в ответ всегда неопределённое движение головой, находящееся между кивком и пренебрежительным покачиванием.       Он говорил.       Часто.       Со всеми членами своей семьи. С каждым это было по-разному – кто-то предлагал высказаться, кто-то тихо и молчаливо смотрел честными, открытыми глазами, кто-то твердил, что слабому человеку не стоит держать всё в себе. Но все волновались.       Это волнение оседало неприятной ответственностью за потревоженных такой глупостью дорогих людей, приправленное чувством лёгкой вины и тихой радости. Им действительно было не всё равно.       Каждый раз взглядом повторяя, словно мантру, неозвученные, но ясно читаемые слова в духе: «Вам не стоит волноваться, со мной всё хорошо. Я в таком состоянии жил всю жизнь и нет ничего необычного в том, что и сейчас оно такое же. Всё действительно в порядке. Не беспокойтесь. Для меня это норма. Всё так и должно быть. Я не умею иначе. Ха-а, ну и зачем разводить здесь сопли? Успокойтесь, всё хорошо. Хватит смотреть так, будто я умру с минуты на минуту», Кэйл ощущал себя странно.       Розалин качала головой, но улыбалась и принимала выбор Хэнитьюза, однако оставляя ему возможность открыться; Эрухабен бормотал про несчастного ублюдка и проводил вечера с Кэйлом за чашкой чая и беседой о прошлом; Альберу уверял, что Рок Су действительно заслужил такую жизнь, говорил, что так и должно быть, и светился при этом такой искренностью и верой в собственные слова, что Кэйл не мог не думать: как хорошо, когда есть люди, которые тебя понимают или понять пытаются.       Ведя с собой внутреннюю борьбу, он заверял своё хрупкое сердце, изломанную и склеенную дешевым скотчем много раз душу, что это действительно нормально. В конце концов, кто он такой, чтобы позволить усилиям дорогих ему людей пропасть даром?       Может, он и начал приоткрываться сильнее, чем раньше, но вряд ли это было заметно – такая жизнь стала для него единственной верной, а менять что-то он не хотел и не пытался.       Но все его понимали и не торопили. В итоге, он не станет спешить, и просто сделает так, как удобно ему.       В любом выборе его поддержат.       Он будто чувствовал за собой нерушимую стену, безоговорочную поддержку и доверие. Даже находившаяся рядом с ними ответственность, которую Кэйл так не любил, не могла остановить ворочащееся в груди тепло.       Усталая душа наконец-то нашла свой приют после затянувшихся бесцельных и болезненных скитаний.