Осенняя серенада

В квартире Антона было пусто. Идеальный минималистичный ремонт, разложенные по полочкам немногочисленные вещи, нетронутая несколько месяцев плита и заправленная без единой складки на покрывале кровать, создавали ощущение, что апартаменты были лишь декорацией для съёмок сериала о счастливом богатом бизнесмене, который каждый день пользовался услугами клининга. О том, что в квартире кто-то жил, напоминал лишь пустой бокал из-под виски, забытый на столе. Дома находится не хотелось. В нём было слишком много воспоминаний. Антон всегда возвращался в квартиру поздно вечером, даже если учёба заканчивалась днём. Он коротал время в парках, кофейнях, где никогда не бывал с Олежей. Каждый раз попытки сбежать от прошлого заканчивались тем, что Антон находил себя в общаге, на этаже, где каждый закоулок был знаком, ноги сами вели его к комнате, когда-то принадлежавшей человеку, ставшего почему-то слишком дорогим. Теперь здесь ошивались другие. Они обвесили дверь и стены рядом предупреждениями о нечистой силе, обитавшей в двести тринадцатой комнате. Плакаты с призывами к Дипломатору и требованиями вернуться, вызывали тошноту. Местами стёршаяся надпись «О+А» отдавалась тупой болью в сердце, желудок сводило тоской. Антон не плакал лишь потому, что разучился. Эмоции являлись прерогативой тех, у кого было за что держаться, зачем и ради кого жить. У Антона не было ничего из этого. Дома Антон наливал себе очередной бокал виски лишь бы спастись от ночных кошмаров, преследовавших его каждый день. Находиться в собственной квартире стало невыносимо. На кухне стоял диван. Антон помнил вечера, когда Олежа сидел на нём по-турецки и штопал потрепавшееся пальто, тихо напевая под нос какую-то песню. Теперь на обивке виднелись пятна от алкоголя, которые не получалось оттереть. Антон отпил немного виски. Он больше не обжигал горло, вкус приелся. Антону иногда казалось, что с лета он пил алкоголь куда чаще, чем воду. От этого хотелось смеяться, но получалось лишь вздыхать, пытаясь справиться с болью, сковавшей грудную клетку. Со временем воспоминания становились всё менее чёткими. На какой стороне лежали кудри Олежи, когда они пересматривали выступление Дипломатора по телевизору на кухне? Во что он был одет в день защиты диплома, перед которым Антон отвёз его в университет? Какая из его бровей вздымалась чуть выше, когда он удивлялся? Антон постепенно забывал, как звучал смех Олежи. Хотелось, чтобы каждое воспоминание осталось чётким навсегда, но детали стирались постепенно, как надпись «я тебя люблю» на асфальте под окном, оставленная какими-то подростками несколько лет назад. Теперь прохожие видели только смазанные очертания букв. Иногда боль была невыносимой. Она разъедала сердце, не давала вдохнуть, оплетала рёбра лозой с шипами, сдавливала виски. Который месяц у Антона были мигрени, из-за которых он не мог уснуть. Никакие таблетки не помогали. Он лежал в кровати и пялился в белый потолок, на котором танцевали тени. Иногда они приобретали очертания улыбки Олежи, в другие ночи становились похожи на маску Дипломатора и руки, с которых стекала кровь. Антон закрывал глаза, не желая поддаваться играм своего подсознания. Боль лишь усиливалась, в горле застревал комок, который не мог найти выхода ни в слезах, ни в криках. Соседи уже однажды вызвали полицию, когда услышали треск стекла и громкий вопль. Тогда Антон хотел побриться и взглянул на себя в зеркало в ванной. Смотреть на своё отражение было противно. Под глазами залегли ещё более тёмные, чем при жизни Олежи, синяки. Волосы кое-как укладывались в подобие причёски по утрам. Антон старательно поддерживал образ в университете, но первые недели сентября несколько одногруппников заподозрили что-то неладное, когда студент заявился на пары с недельной щетиной. Бритва плавно огибала лицо, пока в зеркале не отразился Дипломатор. Его свитер был в крови, ею же была нарисована маска. Усмешка казалась нечеловеческой, пугающей, ровный ряд белых зубов был похож на оскал. Антон отшатнулся. Бритва соскользнула, и под подбородком залегла глубокая царапина. Настоящая кровь начала капать на пол, красными пятнами расползаясь по белой плитке. Дипломатор в зеркале исчез, но смотреть на своё отражение стало совсем невозможно. Плечи тряслись как на морозе, глухие удары сердца эхом отдавались в висках, руки дрожали. Антон заглянул в глаза напротив. От этого стало только хуже. Ненависть к самому себе и чувство вины смешались в крови, заставляя её бурлить от безысходности. Антон зарычал и ударил кулаком по стеклу несколько раз. Кожу порезали несколько крупных осколков, разлетевшихся в стороны, но физическая боль почти не ощущалась. Антон кричал, осев на пол, пока силы не иссякли. Обрабатывать раны самому оказалось сложно. Антон горько усмехнулся про себя, подумав, что у Олежи это получалось лучше. У него всё выходило проще, легче, спокойнее. Олежа мог держать ситуацию под контролем, когда Антон зачастую только делал вид. Теперь даже притворство давалось с трудом, но окружающие этого не замечали. Забавно, что только Олежа единственный смог разглядеть слабости Антона, но никогда не его за них попрекал, а наоборот, поддерживал. Антон ненавидел кухню в своей квартире. Там всё ещё висел календарь с котёнком, который подарил Олежа на Новый год. Дата на нём не менялась с июля. Бывали моменты, когда Антон хотел сорвать кусок картона со стены и разорвать его в клочья, но рука не поднималась этого сделать. Отец, заходивший в гости, подшучивал над сыном за «девчачью мишуру», но Антон игнорировал подобные выпады. Эдуард не знал, что переживал сын. Не знал, что эта вещица значила для него. Не знал, как сильно Антон скорбел. В спальне, куда отец никогда не заходил, было ещё одно воспоминание. Эта деталь делала квартиру чуть более обжитой, но каждый раз причиняла боль, стоило Антону посмотреть на неё. Вдоль дверцы шкафа висела гирлянда. Антон купил её в подарок, любовался цветными огоньками зимой и весной, когда приходил в общежитие. Олеже она нравилась. Он зачастую улыбался фотографиям с сестрой, краснел, когда взгляд падал на их с Антоном совместный снимок. Звёздочкин забрал гирлянду из двести тринадцатой комнаты после смерти Олежи. Фотографии могли выдать то, о чём никто не должен был знать. Это была одна из немногих вещей, которую Антон успел ухватить, прежде чем в помещение завалились другие студенты. Снимки, на которых Олежа был с сестрой, Антон отправил Оле в простом белом конверте без указания обратного адреса, все пейзажи сложил в ящик тумбочки. На гирлянде осталась одна-единственная серия фотографий. Воспоминания о том дне почти полностью потерялись в разговорах о работе. Но теперь, благодаря тому спонтанному решению зайти в фотокабину, Антон не мог забыть, какими яркими были глаза Олежи, какими острыми казались плечи, какой живой мимикой он обладал, как он улыбался и как смущался от случайных прикосновений. Ни гирлянда, ни календарь не спасали от скорби, не помогали справляться с всепоглощающей болью. Они не могли вернуть Олежу. Но, по крайней мере, благодаря им Антон мог помнить.