Осенняя серенада

Олежа любил читать. Дома у него было больше семи сотен книг, в основном в твёрдых обложках. Отец, может и был скупым, но на образование сына никогда не жадничал. На стеллажах расположились разные тома — от мировой классики вроде «Грозового перевала» и «Анны Карениной» до образовательной литературы наподобие «Приглашения в социологию эмоций» и «Работы актёра над собой». Последняя стояла на самой нижней полке, там, где отец не мог её углядеть. Домашняя библиотека пестрела разноцветными корешками, полки еженедельно любовно вытирались от пыли. Олежа никогда не забывал доставать оттуда самые интересные произведения и нести их в школу чтобы коротать время за чтением. Обложки некоторых книг были слегка потрёпаны, одноклассники могли швырнуть их в стену, превращая тома в бумажное месиво. Но Олежа заклеивал повреждения скотчем и каждый раз надеялся, что его вещи когда-нибудь перестанут страдать от пубертатных подростков и их ненависти ко всему, даже немного отличающегося от их примитивного уклада жизни. Одной из причин, почему переезд в Москву дался парню с трудом, являлось то, что он не смог взять с собой даже малую часть книг. Коллекция, упорно собираемая годами, осталась пылиться на полках. В нескольких чемоданах уместились только самые любимые произведения и те, которые Олежа ещё не успел прочитать. Учебная литература тоже заняла достаточно место в багаже. Стипендии кое-как хватало на сытую жизнь, и то не всегда. Про покупку книг не шло даже и речи. Места в общаге не хватало на одежду, о каких произведениях могла идти речь? Олежа стал постоянным посетителем библиотеки и книжного на Цветном бульваре, где милые продавцы без вопросов позволяли студенту в поношенных кедах разместиться на диване и читать. Ассортимент был не самым большим, но Олеже этого хватало. Но боль в сердце от того, что он не мог положить понравившиеся произведения в сумку, перечитывать любимые строчки по нескольку раз и делать пометки, железными щипцами впивалась в сердце каждый раз. У Антона дома почти не было бумажных томов. Под них было отведено всего две полки. Зато электронная книга всегда была при себе. В чёрной обложке, большая, с чернилами внутри, которые превращались в слова при перелистывании страниц. Олежа пытался поглощать литературу на телефоне, но это не приносило такого удовольствия, как чтение бумажных фолиантов. Но учебные произведения по-другому изучать не получилось бы, и дело было даже не в финансовом положении студента. Большинство рекомендованных книг давно сняли с печати, и они исчезли из всех книжных. Как-то раз, во время прогулки по скверу недалеко от общежития, Антон невзначай поинтересовался, какие произведения любил Олежа. Тот задумался. Первой на ум пришла Джейн Остин с её «Гордостью и предубеждением», после пошли другие: Макс Фрай, Луиза Мей Олкотт, Цицерон, Платон и Маркс. Антон улыбнулся. Большую часть из этого списка он читал, а про другие был наслышан. В следующий раз, когда Олежа пришёл домой к Антону, тот дал ему небольшой томик «1984» в мягком переплёте. Душнов не был поклонником антиутопий, но в подростковом возрасте зачитывался Замятиным и Оруэллом. Олежа сердечно поблагодарил Антона и положил книгу в рюкзак. После она поселилась на полке в общаге, и каждый раз, когда взгляд студента цеплялся за неё, на щеках алыми бутонами распускался румянец. В следующий раз в сумке оказался «Бог умер» Ницше. Олежа не знал, как Антон догадался, что это была одна из тех книг, которые ему хотелось, но не получилось взять из дома. После Звёздочкин гордо вручил «Процесс» Кафки. Антон клялся и божился, что это были те книги, которые давно пылились на полке, и он не знал, куда их можно было деть. Но Олежа заметил, что полка в квартире не пустела, даже когда общажная коллекция увеличилась на десять фолиантов. — Зачем ты покупаешь мне книги? — спросил Олежа, когда Антон попытался всучить ему «451 градус по Фаренгейту» и «Вино из одуванчиков». — Я не покупаю. Это мои книги, и они мне не нужны. — Антон звучал уверенно. Олежа должен был отдать ему должное, врать он умел отменно. Вот только на полке в большой комнате стояла в основном специализированная литература — «Книга об успехах историй наций», «О корнях коррупции и преступности», «Почему одни страны богатые, а другие бедные». Олежа не верил, что туда каким-то чудом могли затесаться «Джейн Эйр» и «Норвежский лес». — Пожалуйста, не ври мне. — Олежа сложил брови домиком и поджал губы. — Мне это неприятно. Антон вздохнул и потёр переносицу. Его плечи опустились, взгляд стал виноватым. — Хорошо, прости. — начал Антон и успокаивающе дотронулся до предплечья Олежи, немного сжимая. — Ты всегда вдохновлённо говоришь о книгах. Я подумал, что с моей стороны было бы правильно отблагодарить тебя за всю твою помощь. Хотя бы так. Олежа опустил взгляд в пол. На Антона невозможно было злиться, не когда он ласково улыбался, не когда искусно подбирал слова, не когда пытался проявить заботу так, чтобы Олежа не чувствовал себя некомфортно. На секунду стало стыдно за собственный выпад, но это чувство быстро испарилось, когда Антон осторожно коснулся его подбородка пальцами и заставил посмотреть на себя. — Не обижаешься? — вкрадчивые нотки в голосе вперемешку с лаской (Олеже упорно хотелось верить, что это была именно она), вынуждали сердце в груди кувыркаться. Душнов вздохнул и улыбнулся. — Не обижаюсь. — ответ был честным, и он удовлетворил Антона. Они переглянулись, прежде чем вернуться к обсуждению других тем. На следующей недели нужно было сдать несколько эссе, а работа над речью Дипломатора для нового видео никак не двигалась с мёртвой точки. В общежитие Олежа возвращался с улыбкой на лице. Антон проводил его до самого метро, они еле успели до закрытия пересадок. В голове больше не вращались мысли об учёбе и вечных дедлайнах, перед глазами стоял образ Антона, так нежно улыбавшегося ему, когда текст для выступления наконец-то был дописан. В вагоне Олежа прижимал к себе две книги. Одну из них, «Мой любимый Sputnik» Харуки Мураками он не читал, руки никак не доходили, но был наслышан об этом произведении. Из любопытства парень открыл первую страницу. «В ту весну Сумирэ исполнилось двадцать два года, и она впервые в жизни влюбилась», — гласила первая строчка. Олежа почти засмеялся. Осенью ему стукнуло двадцать, и сердце, никогда не сбивавшееся с ритма, вдруг начало замирать при виде Антона, его янтарных глаз и идеальной укладки, а в животе взрывались фейерверки, стоило им подойти друг к другу ближе положенного. Люди в вагоне с подозрением пялились на улыбавшегося в книгу паренька, но Олежу это не заботило. Ему исполнилось двадцать, и он впервые в жизни влюбился. По-настоящему.