Осенняя серенада

Лампочки имели свойство перегорать, даже если у них был срок службы в несколько лет, они могли погаснуть в самый неподходящий момент. В нормальных домах с ответственными хозяевами, запасные лампочки всегда лежали в подсобке. Антон не любил неожиданные разочарования и делал всё, чтобы их можно было избежать. Поэтому в квартире была отдельная полка, на которой хранились замены почти для всех недолговечных вещей. Антон был уверен, что приготовился к любым проискам судьбы. Но оказалось, что маленькие светодиодные лампочки тоже могли перегореть. И для них замены не нашлось даже на антресоли, которую пришлось перерыть. Гирлянда напоминала об Олеже, потухшие синие огоньки были похожи на его глаза, зелёные — на цвет конспекта, никогда не выпускаемого из рук, а красные — на маску Дипломатора, любовно рисуемую перед каждым выступлением. Прошло достаточно времени, чтобы Антон смог смириться с потерей. Мало кто вспоминал про неприметного заучку в вузе, первокурсники, только заехавшие в общежитие, не знали баек про двести тринадцатую комнату, видели лишь отпугивающие надписи на двери и расспрашивали старших о таинственном призраке, якобы обитавшем в этих стенах. Но и второкурсники уже и не знали, с чего всё пошло. — Какой-то пацан вроде выпал из окна, разбился насмерть. Так что комната теперь проклята. — как-то раз услышал Антон от девушки, поступившей в университет через несколько месяцев после смерти Олежи. Она пыталась объяснить первачке, почему вход в одну из комнат украшали таблички и ленты со страшными предзнаменованиями для каждого, кто осмелился бы перейти через порог. Антон горько усмехнулся, поздоровался с девушками, и поспешил скрыться на лестнице. Лёгкие словно стянуло клешнями, боль пульсацией отдавалась в висках. Сердце неприятно трепетало в груди, словно ему чего-то не хватало. Антон твёрдо решил начать пить Омега-3, витамин D и другие БАДы, которые могли помочь ему с периодическими болями в области грудной клетки. Ему не могло быть так тяжело из-за Олежи. Прошло уже больше двух лет, скорбеть столько по умершему другу казалось неприлично долгим. Антона посетила мысль нанести визит неврологу и кардиологу. Возможно, они смогли бы найти причину плохого самочувствия Звёздочкина. Каждый чёртов день Антон думал о всём том, что не успел сказать и сделать. В тёплый майский вечер он накричал на Олежу, объясняя, что радикальные методы Дипломатора — единственно верные, но так и не набрался сил извиниться. Видел влюблённый взгляд, но так и не смог дать на него внятного ответа. Знал, что ставит под угрозу жизни их обоих, но шёл на поводу у несбыточных целей и завышенных амбиций, постоянно повышал ставки, рисковал своей жизнью, не понимая, что под удар попадал не он, а ставший слишком дорогим человек. У Олежи гирлянда с прищепками, подаренная Антоном, огибала стену, украшала расписание и заметки на пробковой доске, протягивалась до самой кровати. Постепенно его коллекция фотографий с сестрой разрасталась, стоило Оле приехать на несколько дней в Москву. Несколько посиделок с университетскими приятелями тоже были запечатлены, но теперь эти снимки покоились где-то на свалке в виде пепла. Антон не желал смотреть на людей, которые даже не пришли на похороны Олежи и, тем более, хранить их фотографии у себя дома. Оля получила свои воспоминания о брате обратно по почте. Теперь на гирлянде осталась одна-единственная фотография. Антон привык смотреть на неё в окружении разноцветных лампочек, но теперь они потухли и висели понурыми серыми сосульками. Раньше лампочки подчёркивали, насколько ярким было это воспоминание, помогали Антону справиться со скорбью, напоминали, что в некоторые моменты Олежа счастливо улыбался ему, прямо как на фотографии. Потухшие лампочки чуть ли не шептали на ухо: «Он умер. Он в могиле. Ты видел надгробие. Ты ходишь к нему каждое воскресенье. Это воспоминание, как и он, неживое». Антон пытался не поддаваться играм подсознания, убеждал себя, что перегоревшие лампочки ничего не значили. Но каждый раз, когда он открывал дверь шкафа, на него смотрел Олежа в обрамлении серых красок. Похожая фотография была у него на могиле. Только там Олежа был один, улыбался не так искренне и не закрывал глаза от радости. Раньше Антон мог хранить счастливые крупицы совместных воспоминаний благодаря этой фотографии. Теперь она ранила и ясно давала понять: Олежа не вернулся бы даже в лучшем из сценариев. Оттуда, куда он ушёл, не присылали даже весточки. Антон залез на сайт онлайн-магазина, где заказывал гирлянду. Напротив нужного ему товара значилось лаконичное: «Закончился. Сообщить о поступлении?» Менять лампочки, проверять все контакты и носиться с деталями по всем строительным магазинам было Антону не под силу. Отнести гирлянду в ремонт было бы предательством, он не хотел делиться их совместными воспоминаниями и своими чувствами с кем-то чужим, а выбросить значило бы предать память Олежи. Антон не видел выхода в сложившейся ситуации. Он продолжал смотреть на перегоревшие лампочки каждые утро и вечер, непроизвольно кидал взгляды на фотографию. Глаза Олежи были морского цвета, словно Финский залив в Петербурге. Антон никогда не мог позволить себе утонуть в них. Но он наплевал на негласные законы, социальные установки и прочий бред. Олежа был красивым, и Антон изредка разрешал себе любоваться им хотя бы на совместной фотографии. Он никогда не признался бы, но при жизни Душнова, Антон тоже заглядывался на него. Звёздочкин не знал, как можно было описать то, что он испытывал тогда, но фейерверки, взрывавшиеся в животе, намекали лишь на то, что это была какая-то болезнь. «Зачем тогда сгубил, раз так любил?» — голос совести на подкорках подсознания проснулся невовремя. Антон присел на кровать, вздохнул и потёр переносицу. Не хватало ещё в реальности начать говорить стихами. Отрицать собственные чувства больше не выходило. Сил на это больше не осталось. Антон не знал, что стоило сделать с гирляндой. Любые решения, приходившие на ум, тут же отвергались при более тщательном продумывании. Спустя месяц неработающее украшение всё ещё висело на своём месте. Когда на город накрыл предновогодний снегопад, и все вокруг с головой окунулись в предпраздничную суету, Антон наконец-то принёс домой новый календарь, с доберманом. Предыдущий отправился пылиться в шкаф. Гирлянда не сдвинулась с места. Иногда лампочки переливались в свете солнца, лучи танцевали на одной-единственной фотографии. Антон грустно улыбнулся. Он не знал, на кого больше походила безжизненная гирлянда — на него, забывшего, как жить или на Олежу, у которого больше не было возможности даже существовать.