Мы сможем сыграть это заново

      Раньше Олежа дождь любил. Крупные капли, падающие на землю, лужи-озерца, устилающие асфальт, и яркие галоши, в которых и море по колено. Будь его воля, он бы проверил глубину в каждой дворовой луже. Но родители тянули его подальше от маленьких морей, не позволяя вступить глубже в сверкающую на солнце гладь.       Идти под дождём в детстве походило на приключение. В студенческие годы — на испытание.       Дождь значил, что ему опять придется пережидать непогоду в стенах вуза или ближайшей кафешки. Значил, что на другую симку придёт уведомление с геолокацией и просьбой подсказать. Значил, что очередной митинг придётся заканчивать более быстро и скомкано, недоговаривая важных слов, над которыми Олег страдал очередную бессонную ночь. Значил, что чужая красная маска пойдёт подтеками после первых капель, упавших с сереющих облаков.       Значил, что Антон опять сможет затащить его в теплый салон автомобиля и Олежа ему сказать ничего не посмеет.       Не то чтобы он ненавидел Антонову машину. Она была теплой, просторной и невероятно уютной — не из-за мягких сидений и чудесного плейлиста Звёздочкина, который поразительно совпадал со всеми его предпочтениями, а из-за самого её владельца.       Находится с Антоном было приятно. Вне зависимости от места и пространства, времени и ситуации. Что-то в другом студенте было таким правильным, что Олежа не мог поддерживать свой фасад рядом с ним. Хорошие, аккуратные слова не находились, а плохие, некультурные рвались с языка всё чаще и чаще.       Душнов иногда чувствовал себя облаком. Клубящимся невнятной белизной где-то далеко от остальных, копящим-копящим-копящим всё в себе до самого конца. А потом рассыпающимся долгим дождём, который захватывает всех, кому не повезло оказаться на улице в тот злополучный момент.       Пока что единственным, кому довелось увидеть его гнев, был Антон — хороший, правильный Антон, который искренне пытался сделать всё как лучше и случайно открыл маленький ящик Пандоры с дождём внутри.       Звездочкин ни в чем не виноват. Просто ему не повезло оказаться в центре зарождающегося ливня.       Душнов не может вспомнить, в какой момент их разговор перешел на те темы, про которые говорить не стоило бы никогда. Но точно помнит, как горячо возмущался новости о сыне прокурора, сбившем по пьяни маленького ребёнка. Каждый нелестный эпитет, высказанный в адрес убийцы, он может повторить и сейчас — девочка с милыми косичками на момент гибели была совсем крохотной, она совсем не заслужила покинуть мир живых так рано. Никто не заслуживал умирать, он понимал. Также, как никто не вправе решать, кому жить, а кому нет.       Антон на его взрыв отреагировал невероятно спокойно. Словно не он был частью «золотой молодежи», которую Олег поливал помоями минут 10, если не больше. Словно каждое слова не касалось и его самого, пользовавшегося деньгами и славой родителей без единой задней мысли. Словно Душнов не смотрел в его душу, озвучивая каждый злой эпитет, крутившийся на языке.       Олежа впервые позволил накопленному гневу упасть первыми каплями на землю. Звёздочкин же просто наблюдал, на подкорке выжигая чужую злую ярость. Душнов успокоился, позволил громкому голосу утихнуть на пару тонов. Антон, к ему счастливому замешательству, никак больше не упоминал его срыв — только предложил сходить вместе к ближайшему автомату за напитками, чтобы помочь его болящему горлу.       На следующем митинге Дипломатор впервые говорил чужими словами и двигался чужими движениями. Он повторял чужие мысли как мантру, как призыв. Олежа помнит, как в тот момент задохнулся от резкого осознания, словно детали головоломки встали с громким щелчком на нужные места.       Антон не пытался ничего скрыть — горящие глаза его выдавали с головой. Он только извинился, что присвоил его, Олежи, мысли. Словно они были чем-то уникальным, что он посмел взять без спросу.       В тот момент, Душнов просто засмеялся. В основном над бредовостью происходящего.       Звёздочкин имел право казаться растерянным, но эта эмоция сменилась неподдельной радостью, когда Олег предложил ему смыть остатки алой маски.       Смывать слой ярко-красной помады с чужого лица в любом случае было странно — но с Антоном это казалось даже нормальным.       С Звездочкином множество вещей казались нормальными, даже если такими не являлись. Уметь прокладывать невероятные маршруты до ближайших торговых центров с центров митингов, писать яркие речи, которые заставит огромную толпу ликовать, и без стеснения обнимать своего просто друга, пока дождь продолжает бежать по крышам, казалось настоящей обыденностью их с Антоном странной жизни.