В свете розовых ламп

Объясни, что я чувствую Загляни в эту пустоту Вышел в магазин, на свету стою Просканируй мои сны, я вернусь во тьму Чувствую, чувствую, чувствую, чувствую Как определить: этот остов пуст Или у меня внутри целый сгусток чувств? Чувствую - oxxxymiron

      — Ты, как заусенец…       — М? — Антон поднимает немного испуганный взгляд на монитор, щурясь и потирая глаза. Мозг тягуче анализирует происходящее. Зрачки расширяются, сердце начинает биться немного быстрее. Юноша морщится, в контексте последних событий ему совсем не нравится реакция собственного организма, — Потому что неприятен и причиняю боль? — на лице отображается нервная улыбка.       — Потому что хочется тебя отодрать… — судя по голосу, Арсений немного смутился, но улыбнулся, при этом так же беспокойно, будто узнал себя.       Антон ужасно хотел бы знать чуть больше о бэкграунде собеседника, да и ситуация располагала в контексте диалога, настроенного на распотрошение чужих чувств, единственное, что подводило — эмоциональное состояние парня. Нужно было говорить о чём-то лёгком и смешном.              Мужчина, кажется, заметил необычно странное самочувствие собеседника.       Нет, оно всегда было странным, но не таким. Юноша порой весёлый, грустный, излишне активный, загруженный, иногда даже является смесью всего этого, подавая одновременно миллион разномастных маркеров настроения.       Но взгляд никогда не был мыльным, даже при ярко-выраженном недосыпе, поза сгорбленной, будто обороняющейся, а лицо не выражало всю композицию выжатости и потерянности.       — Как прошёл день? — выдаёт мужчина, не имея лучшего. Это звучит необычно, отнюдь не в духе вариаций вопросов на манер «как дела?» и из разряда «лишь бы заполнить пустоту».       Клиент никогда не говорил подобного. Сейчас в это предложение была вложена даже не забота, а действительное волнение.       — Ну, как тебе сказать?.. — Шастун выгнулся, расправляя плечи и устремляя голову куда-то в потолок, обнажая длинную шею так, что кадык ярко выражено выпирал.       Арсений по ту сторону экрана, кажется, что-то промычал и громко сглотнул.       Молодые преподаватели переглядываются между собой, затем устремляют взгляд на старую школу учителей, вновь концентрируясь на лекторе.       — Тем самым я хотел бы донести, что в нашем мире около тридцати процентов человек относятся к ЛГБТ комьюнити. И очень глупо, рассуждая о семье, выводить из уравнения более двух миллиардов человек, говоря что-то вроде «семья – это брак мужчины и женщины, а также людей объединённых кровными узами», — Антон косится на девушку, минимум трижды употребившую подобные определения. Та неловко опускает взгляд.        — Неужели вы никогда не считали семьёй своих близких друзей, тех, с кем вы прошли «огонь, воду и медные трубы»? Действительно не называли семьёй человека, который сделал для вас в сотни раз больше, чем какая-то троюродная тётка, может даже бабушка или мать? — юноша обращает свой взгляд в зал, скорее на трёх конкретных людей.       Кто-то сидит и, незаметно для самого себя, кивает в такт Антону. Кто-то скалится, тяжёлым оценивающим взглядом проходясь по долговязой фигуре. Кто-то с отвращением отворачивается. Плевать.       Трое самых важных, быстро найденных среди сотни остальных людей, улыбаются, смотрят понимающе и просто искренне сияют.       Конечно, не хватает четвёртого, вечно выделяющегося среди любой толпы, который сморщил бы нос и немного наигранно закатил глаза из-за излишней пафосности и смазливости момента.       Оксана, стоящая у запасного входа, опершись на дверной косяк, видимо, только подошла, жестом подсказала продолжать.       — Около трети семей в России живут без отцов, но вы всё навязчиво указываете, что ребенок, воспитанный матерью и бабушкой, лучше, нежели воспитанный однополой парой, под призмой семейных ценностей, – Антон глубоко вздыхает. — Спасибо, на этом у меня, наверное, всё. Надеюсь, мне удалось донести свою мысль и хотя бы на некоторое время внести в ваши головы размышления на эту тему. Если же нет… Что ж, это ваше право.       Послышались тяжёлые, неуверенные аплодисменты. Минута тянулась, будто несколько часов. Парень опасно улыбнулся, искренне обрадовавшись оказанной реакцией и обернулся, чтобы сойти со сцены.       — Шастун, подождите! — весьма злым, даже приказным тоном, с первого ряда отзывается заведующий кафедрой.       — М? — непринужденно тянет Антон, оборачиваясь.       — Вы не поскупились временем на поиск информации, а также её анализа…       — Как и остальные выступающие! — легко парирует юноша, заранее настраиваясь не просто на оборону, а скорее на атаку, хотя пока не понимает, к чему клонит мужчина.       Актовый зал покрывается тонким налётом смеха. Все понимают, как было сформировано это мероприятие, и как готовились к нему студенты.       — Да, но… Меня интересует одно. Вы посчитали важным именно эту тему. Ни один человек до вас о подобном даже не упомянул. Значит ли, что вы сами относитесь к тому типу людей, который описывали, раз так неровно дышите к этой идее?       Антона коробит от этих нелепых, неграмотных формулировок, а также избегания термина «ЛГБТ», как и слова «гей». Внутренне он немного занервничал, ибо не хотел совершать каминг-аут, тем более вот так, пусть даже его ориентация была скорее секретом Полишинеля, чем страшной тайной. И студент уж точно не рассчитывал на подобную бестактность преподавателя.       Однако Шастун всегда был мастером парирования, так что переживал не слишком сильно.       — Извините, но весьма неуместный интерес к моей сексуальной ориентацией, ненароком заставляет задуматься и о вашей, — на лице отражается гаденькая улыбочка, — Значит ли, что вы сами относитесь к тому типу людей, который я описывал, раз так неровно дышите к моему любопытству о данной категории общества?       Заведующий зло скалится. Очевидно, никто не может позволить себе засмеяться, однако улыбку почти каждого в этом зале видно очень отчётливо с высоты сцены.       — Антон, вы же понимаете, что это выражение крайне неприлично и неподобающе?       Парень корит себя за то, что не может вспомнить имя этого человека — вышло бы эффектнее.       — Конечно понимаю, а главное, непедагогично! Если вы испытываете ко мне интерес, то не стоит оглашать этого на сотни человек, в крайнем случае следует с глазу на глаз выяснить, интересуют ли меня мужчины. — завкафедрой зло, униженно опустил взгляд. Но Шастун решил довести дело до конца, тем более, если тем самым можно пошутить над другом: — Извините, конечно, за выражение, но я должен расставить точки, – парень устремляет взгляд на Серёжу, — Ваша сексуальная ориентация, очевидно, только ваше дело, но учтите, я считаю, что спать с преподавателем — это отвратительно, а со стороны педагога абсолютно неправильно и неэтично, — Куратор незаметно показывает фак другу, — Так что, пожалуйста, больше никогда не обращайтесь ко мне с эти вопросом или даже намёком.       Антон уже чувствует, что ничем хорошим этот небольшой перфоманс для него не закончится, но упустить шанс и не отвлечься от пульсирующей головы, в которой плотно засел табун вопросов, ответов на которые никак не находилось, было бы куда более глупо.       — Ну, кажется, я назвал геем заведующего кафедрой — мужичка лет под шестьдесят пять, отвратительного, гомофобного человека, который хотел меня унизить на аудиторию в плюс-минус триста человек…       Арсений почему-то затих.              — Всё в порядке?..       — А?.. — мужчина прокашлялся, — Д-Да... Тяжелый день просто, — он кажется легко усмехнулся, — Он остсосал у садиста?       — Ты к тому, что я садист или к тому, что если он решил меня задеть, то любит унижения? — немного нервно, настороженно уточнил Антон.       — К тому, как он отреагировал на твой выпад, но эти варианты звучат не менее прекрасно…       — А, блять… Попытался после окончания мероприятия выцепить меня за руку, чтобы «серьёзно поговорить», тем самым лишь ухудшив своё положение, потому что я постарался максимально обратить на этот жест всеобщее внимание. Куратору моему влетело, в духе: «кого вы до выступления допустили?!». В общем, слава всем богам, что у меня с успеваемостью и посещением всё почти идеально.       — Переспал со старостой и преподавательским составом? — поинтересовался Арсений с какой-то непонятной интонацией, то ли шутя, то ли говоря абсолютно серьезно, что-то проверяя.       Антона смутился, постаравшись сдержать нервный смешок, затем закусив губу и отведя взгляд от камеры.       Мужчина отчасти был прав: со старостой юноша действительно спал, причём не единожды. Красивая, высокая брюнетка, вечно путешествующая в очках и с какой-нибудь книжкой из сборника зарубежной классики. Казалось бы, крайне стереотипная персона, однако удивлять она умела.       В первый раз Антон планировал потрахаться с ней исключительно в корыстных целях, к тому же Ира определённо казалась той самой, отнюдь не развратной дамой, что очень подходило к основному принципу подбора партнёров Антона.       И каково было его удивление, когда, переместившись в уединённую квартиру, староста не просто начала прелюдию первой, но и сохраняла инициативу на протяжении всего процесса.       Традиция раз в пару месяцев вот так встречаться у Шастуна и по сей день существовала. Все оставались в плюсе: девушка — секс с потрясающим опытным партнером, ловко орудующим своим телом и точно знающим, как доставить удовольствие человеку, а сам Антон — возможность безнаказанно не приходить к первой паре или уходить с последней. Но он старался этим не злоупотреблять.       А по поводу преподавателей: ну бывало пару раз, может не пару… Просто умные люди — это действительно сексуально, а когда можно получить ещё и неплохой бонус, то грех отказываться.       Арсений хмыкнул, немного задумавшись, — Ты с этой ситуации такой уставший, или ещё что случилось?       Парень постарался не подавать виду, что этот вопрос ещё более неудобный, нежели предыдущий.       — Для приличия можно было хотя бы в домофон позвонить, черти! — Антон медленно выплыл из коридора на звук открывшейся входной двери, со сковородкой в руках. — Где Серёжа?       В коридоре топтались какие-то слишком возбуждённые, весёлые друзья с двумя бутылками коньяка.       — Я вроде бутылку вина просил… У меня работа вообще-то!       — Скорее свидание! — скомкано радостно возразила уже, вероятно, пригубившая Оксана, — А нам сделаешь? Голодные, пиздец!       Они медленно переместились на кухню. Юноша открыл холодильник, чтобы добавить ещё пару яиц в уже почти готовое блюдо.       — А нахуй вы тогда припёрлись, если Дима, — он укоризненно смотрит на друга, — видимо, всё доложил.       — Не всё! — Оксана икает и роняет голову на плечо Эду, — Он сказал только о том, что у тебя полушария между собой поссорились, и ты в клиента влюбился! — девушка обиженно дует губы. — Мой мальчик! И почему я последняя об этом узнаю!?       Антон помешивает месиво на сковородке, а затем спокойно подходит к Диме и даёт ему не слишком лёгкий подзатыльник.       — Оксан, ты хотела, чтобы я тебя трахнул на холоде, а потом, расслабившись, выдал лишнюю информацию? — юноша кидает быстрый взгляд на Эда, затем переводит глаза на подругу, сдерживая ироничный смех.       — Фу! Не люблю инцест! А вот БДСМ… — хрупкая девушка уводит мечтательный взгляд в потолок.       — Я не хотел этого знать… Так, утырки, вы нахуя её набухали?! — смотрит Шастун на остальных друзей взглядом «то ли смеяться, то ли плакать». — И где Серёжа?..       Дима давится смехом, пока Эд спокойно отворачивает крышку бутылки и, не разменивая времени на поиск кружки, делает большой глоток прямо из горла.       — Мы все по две рюмке выпили, я не знаю почему её так развезло, вроде раньше не отличалось низкой толерантностью к алкоголю…       — Аспирантура — зло, устала, наверное…       — В точку! — отзывается уже почти сопящая девушка.       — А Серёжа… В общем он просил послать тебя нахуй: разбирается с последствиями твоего восхитительного выступления мне, кстати, в красках успели о нём рассказать. - ухмыляется Эд, - Красавчик, такое шоу устроить надо было постараться. А и вроде как Сережа, еще должен сегодня встреться с каким-то своим старым другом, он особо не объяснил, что там за история.       Антон улыбается, это видно даже со спины, пока он раскладывает ужин по тарелкам. — И всё-таки мы гурманы… Пиво с блинчиками и конина с омлетом…       — Заебали со светскими разговорами, выкладывай! — Дима находит в ящике чайный сервиз и ставит на стол три чашки, понимая, что даже если Оксана, уже почти храпящая, придёт в себя, то пить точно не будет.       — Я бы не назвал их светскими… — вяло цедит Антон, заливая в милую белую чашку с цветочками крепкую янтарную жидкость.       — И всё же?.. — мелькает как-то мутно, фоном. В голове, кажется, в момент стало пусто, а может и возник целый сгусток чувств.       Нужно было как-то сформировать табун ощущений, предчувствий, мыслей в один цельный блок структурированных слов и предложений. Невозможно.       Глоток. Жидкость вызывает горячее першение в горле, следующее куда-то в желудок, отдаваясь небольшой судорогой.       Арсений. Обычное имя. Отражаясь в сознании, вызывает в организме такую же реакцию, что и алкоголь. Странно. Страшно.       Любимый приём — патологическая ложь. Лёгкость в придумывание различных историй, лишь бы подстроиться к человеку, создать маску, идеально подходящую к индивидуальности гиперфикасации. Великолепно отточенное уже с рождения умение, никак не отражается в образе, стоящим за именем Арсений, за псевдонимом «Адалрикус». Легко совместимое с «Барон Самди», но ни капли не резонирующее с именем Антон.       Юноша морщится. Последовал очередной глоток сорокаградусного напитка.       Отсутствие лица. Главный принцип гиперфиксации: внешность. Иррациональные ощущения в голове подсказывают, что сознанию будет плевать, что окажется по ту сторону экрана. Именно что. Будто юноша знает, кто. Будто уверен в личности. А цвет глаз, причёска, тип лица, тело — не имеет веса, не имеет значение. Пугающе. Антон признался себе, что ему важна внешность, что он тот самый отвратительный человек, которому важны показатели привлекательности. Принял это. А сейчас вся рефлексия и ссоры с самим собой звонко разбиваются о неуловимые ощущения.       На фоне вилка ярко бьётся о стеклянную тарелку. Чуть пересоленный кусок омлета отдаётся яичным вкусом на рецепторах, затем проваливаясь в пищевод.       Схожесть. Музыка, книги, хобби, да любые интересы красиво сливались в одно целое, будто перерисованные через копировальную бумагу, лишь под призмой ранней эмиграции и воспитания в Германской среде. Неправильно. Гиперфиксации всегда были нарочито отличающимися от самого Антона. Любовь собирать различные характеры, впитывать чужую историю, коллекционировать разномастные маски и образы. Человека, схожего с Шастуном, встретить было почти невозможно. Индивидуальность — портрет из шрамов. Люди пытавшиеся понравиться, выказывая идентичность взглядов и увлечений, лишь выставляли себя глупцами. А Арсений не пытался, он был таковым, видимо, даже не замечая этого.       Пальцы начинают монотонно стучать по столешнице.       Инициатива. Дима болезненно подметил то, что до момента не отпечатывалось в голове. Действительно свои же принципы глухо рушились под гнётом хриплого голоса и бархатного смеха. Узнал имя. Зачем? Снял отвратительно фальшивые плакаты. Зачем? Перестал краситься, демонстрируя настоящее лицо. Выходил в эфир в домашней одежде, не подбирая образа. Выбирал комфортный, а не нарочито сексуальный ракурс.       Написал. В общем, показывал настоящее, а не красивое или интересное. Вопросы роились в голове, как осы, мучительно жаля, провоцируемые глупыми необъяснимыми мыслями и пульсирующими чувствами.       — Братан… Десять минут пятьдесят семь секунд. Вышел за любые рамки. Нам страшно.       Взгляд становится более осознанным. Фокусируется сначала на друзьях, потом и на телефоне с открытым секундомером, на котором отражались действительно пугающие цифры. — Я в рот ебал…       — Охуенный вывод за десять то минут…       — Да просто по глупости с друзьями выпил сегодня, вот чуть-чуть подустал… — врать и выдумывать какие-то яркие истории совсем не хотелось, а говорить правду юноша пока был не готов, вот и пришлось оставить клиента с такой малой, пустой фразой. — Может из своего дня что-нибудь расскажешь?..       И Арсений рассказывает. По началу, говорит как-то скомкано, с грустью, что за день ничего особого не произошло, но неделя в целом была тяжелой.       Как-то диалог перетекает во что-то очень легкое, мужчина рассказывает о работе, о коте, о быте, о находках в музыке. Обо всём и ни о чём одновременно.       Антон смеётся, удивляется, смущается. Реагирует искренне, правдиво, по-настоящему. Чувствует себя живым, кожа дышит без маски, а не образовывает новые гнойники под ней. Ощущает себя простым студентом, с обычными проблемами, по имени Антон, а не популярной веб-кам моделью, зарабатывающей миллионы, с псевдонимом «Самди».       Юноша сам этого, конечно, не понимает, но в данный момент, в данную секунду он счастлив, он свободен, по-новому чист и лёгок. На груди не лежит груз ответственности в виде девяти тысяч человек, ловящих каждый его жест, каждый вдох, каждое слово.       Только Арсений, улыбающийся так, что слышно даже через голос проходящий фильтр микрофона и динамиков, спокойно говорящий о том, какой кот — пидорас, потому что разбил кружку, как прекрасна новая квартира и район, и какой странный проект он взял на фрилансе.        — Давай тогда прощаться, что ли. А то меня рубит, да и ты вижу, засыпаешь…       Антон в последний на сегодня раз легко улыбается, — Доброй ночи… — он тянется к красной кнопке и нажимает «Закончить трансляцию».              В комнате наступает пьянящая тишина. Юноша не в силах убирать оборудование и разбирать импровизированную съёмочную площадку. Он медленно отрывается от дивана и плетётся к шкафу за одеялом, параллельно ставя телефон в режим «Не беспокоить».       Лишь приняв горизонтальное положение, сознание быстро отключается, оставляя позади сложный день.       Телефон озаряет потолок ярким светом, на экране отображается уведомление: «Я ведь даже не подрочил… Ты прекрасный человек Антон, доброй ночи!».       Конечно, на утро Антон уже не увидит этого сообщения.