В пламени заката

      Ратушная площадь, живое сердце Эйнаса, совершенно обезлюдела и выглядела так, как будто над ней прошелся разрушительный шторм. Впрочем, в каком-то смысле, так оно и было. Там и тут валялся мусор, переломанные прилавки, какое-то с трудом идентифицируемое тряпье. Казалось, что все вокруг занесено тонким, невидимым слоем пепла, хотя пеплу взяться было неоткуда, дымный чад от гавани сюда не доходил, да к тому же его давно рассеял утренний ветер.       Ленед стоял посреди площади почти в полном одиночестве. Почти, потому что в паре шагов от него молчаливой внимательной тенью застыл его адъютант, а в стороне несколько офицеров о чем-то негромко переговаривались друг с другом, впрочем, их слова не долетали до командующего. Да еще лежала у ног большая собака, взирающая по сторонам с таким горделивым видом, как будто одержанная победа была ее единоличной заслугой или, по крайней мере, являлась результатом ее мудрого руководства. По каким делам отлучилась вторая, никому известно не было.       Сам Ленед не ощущал полного удовлетворения. Да вообще никакого не ощущал. Город был взят, но ожидаемое чувство триумфа не наступило. Он с недовольной миной повернулся к адъютанту и спросил:       — Так, значит, Тареса так и не нашли?       — Его не нашли, ни мертвого, ни живого. Никто из пленных не знает, куда он исчез. Последний раз его видели в гавани, — ответил адъютант, который явно не понимал, зачем командующему сдался этот самый Тарес. Да, собственно, и никто другой не понимал. Главное, что город наконец взят! Можно спокойно отдыхать и восстанавливать силы, наслаждаться мирным досугом. А куда подевался один из главных мятежников, какая, в сущности, разница? Очевидно, достаточно далеко, чтобы не доставлять больше никаких неприятностей.       На площади появилась вторая собака, она облизывалась на ходу и выглядела вполне довольной собой. А за ней деловитой походкой возник один из младших офицеров, и адъютант поспешил ему навстречу, догадываясь, что новости могут заинтересовать главнокомандующего. Так и вышло, адъютант даже не дослушал доклад офицера до конца, прервав на половине, чтобы тому не пришлось повторять одно и то же два раза. Такие новости Ленед захочет услышать сам, а не в его передаче.       — Только что добровольно сдались кое-кто из тех, кто сражался в рядах ополчения в Гавани, совсем рядом с сообщниками Тареса и с ним самим. Они твердят, что видели его вблизи Морских ворот. А когда стало ясно, что город не спасти, Тарес ушел в море с отливом. Некоторые из ускользнувших с ним, якобы, опытные моряки, — поведал офицерик, беззаботно улыбаясь — не тому, конечно, что Тарес ускользнул, а просто потому, что у него сегодня было отличное настроение, которое ничто не могло омрачить.       — На чем, интересно, если Ниэн спалил все их корыта до последнего? — скептически поинтересовался Ленед. Он не смотрел при этом ни на молодого офицера, ни на адъютанта, а внимательно рассматривал ратушу и окружающие ее строения. Если не знать его, то можно было бы подумать, что ответ на собственный вопрос его не слишком интересует, потому что он совершенно очарован архитектурными красотами площади.       — Они могли воспользоваться одним из наших плотов, которые десант, подходивший с моря, оставил на входе в Морские ворота, — вмешался адъютант.       — Вот, мы тоже так решили! — неуместно радостно поддакнул офицерик.       — Выйти в открытое море на таком плоту… — в голосе командующего послышалось сомнение.       — Это, конечно, отчаянный поступок, особенно осенью, когда вот-вот может разразиться шторм, но ведь у них и выхода другого не было.       Ленед коротким кивком отпустил офицера. Следовало поблагодарить его за доклад, но не сейчас, когда он готов взорваться от бешенства. Командующий почувствовал, что сжимает руку в кулак, да так, что пальцы ломит от боли.       Он медленно, аккуратно разжал кулак, все еще разглядывая здание гильдии ткачей. Четырехэтажное, увенчанное затейливо изогнутой крышей, сложенное из красного и белого кирпича настолько искусно, что стены его выглядели двухслойным каменным кружевом. Вдоволь насмотревшись на него, Ленед перевел нечитаемый взгляд на здание гильдии ювелиров с коваными балкончиками, стоящее бок о бок с гильдией аптекарей, что от низа до верха была расписана фресками с изображениями лекарственных трав.       — Красиво.       — Очень красиво. Прекрасный город, — охотно подтвердил адъютант. Собака, которая лежала рядом, не сказала ничего, но тоже вильнула тяжелым пушистым хвостом, выражая согласие.       — Что мне, собственно, помешает продолжить то, что так удачно начал Ниэн? — задумчиво сказал Ленед, — Взять, да и спалить все эти дома дотла?       — То, что они каменные? — предположил адъютант, намеренно игнорируя тот факт, что вопрос был чисто риторическим. Главнокомандующий гневно сверкнул на него глазами, но в ответ получил совершенно честный, невинный взгляд. Однозначно слишком невинный.       Чтобы не раздражаться еще больше, Ленед опять поднял взгляд на здание гильдии ювелиров.       — Пусть ко мне немедленно, — отчеканил он, сделав особенный упор на последнем слове, — Явятся бургомистр, его помощники и главы гильдий. И вообще все, кто что-то решает в Эйнасе. Вытащите их из дыр, в которые они позабивались. Пора нам с ними кое-что обсудить. И скажите им, что от скорости их появления зависит дальнейшее существование Эйнаса. И что если они явятся недостаточно быстро или не в полном составе, я проверю, правда ли, что каменные города не горят.       Бургомистр Марнин всю жизнь слыл человеком жизнерадостным, общительным, любителем поболтать и посмеяться. Но сейчас его добродушное веселое лицо приобрело откровенно несчастное выражение. Он весь как будто похудел, осунулся и стал меньше ростом, отчего дорогой и отлично сшитый костюм производил впечатление снятого с чужого плеча.       Когда ополчение поняло, что бой за город проигран, оно разбежалось, ведь так? И прекратило оказывать сопротивление. По неписаным правилам войны полагалось не преследовать его рядовых участников, сосредоточившись на главарях.       Марнин был готов, что к таковым могут причислить и его самого. Он был готов ко всему.       Впрочем, вопреки самым мрачным опасениям бургомистра, никто из именитых горожан, не участвовавших непосредственно в сражении, не оказался брошен в тюрьму или что похуже. Пока не оказался.       Зато размер податей, которые Ленед потребовал как плату за то, что он не станет разрушать город, превосходил всякое вероятие. Но что они могли противопоставить этому требованию? Протестовать было бесполезно, искать защиты не у кого, пришлось подчиниться. Если они не хотели, чтобы от их прекрасного старинного города остались одни дымящиеся развалины, другого пути не существовало.       Позволить уничтожить город сразу или потянуть время. Потому что если собрать все, что до весны хочет получить Ленед, то горожан ждет полное разорение.       Крестьяне, может, еще и выживут, а вот что делать жителям Эйнаса, которым теперь ни охнуть, ни вздохнуть без ведома захватчиков? Можно было потерять аппетит от таких мыслей.       А тут еще потеря рыболовного флота! Без него город точно придет в упадок, а это скажется на всех, и на бедных, и на богатых...       Конечно, в Эйнас регулярно приходили корабли из восточных земель. Но разрешат ли захватчики вообще эту торговлю? А если разрешат, не обложат ли прибывающие по морю товары таким налогом, что она потеряет всякий смысл?       Даже сама ратушная площадь больше не принадлежала горожанам. Итарки заняли и ратушу, и прилегающие к ней дома. В здании гильдии пекарей размещался госпиталь, в Танцевальном доме, стыдно сказать, конюшня.       И все же Марнин и другие именитые горожане пытались спасти то, что еще можно было спасти. Постепенно им стало понятно, что их оставили на свободе только потому, что так они могли интенсивнее выжимать требуемое из собственных сограждан, которые все больше роптали и проклинали не захватчиков, а их.       Больно было, когда в бургомистра в первый раз полетел брошенный чьей-то рукой камень. Он не попал, но Марнин не привык к такому приему и происшествие наполнило его особенной горечью.       А однажды на улице к нему подскочил мальчишка, судя по грязной, рваной одежде, слишком легкой для такого холодного зимнего утра, выходец из городских низов. Сопровождающие бургомистра хотели даже не пропускать его, но Марнин кивнул головой, позволяя мальчишке приблизиться. "Если так дальше пойдет, скоро мы все будем выглядеть немногим лучше", — подавленно подумал бургомистр, нащупывая в кармане мелкую монетку.       Но мальчишка, не дождавшись подношения, сунул ему в руки пожеванное послание, с такой быстротой, как будто бумага жгла ему руки, и тут же пустился наутек. Удивленный бургомистр оглядел помятый, но плотный лист дорогой бумаги, запечатанный неизвестной ему печатью. А сломав печать и прочитав первые же слова, пробормотал вслух, что ему некогда заниматься всякими глупостями, нервно скомкал послание и, как бы в рассеянности, сунул поглубже за обшлаг куртки.       Послание было от Тареса. Бургомистр, хотя и находился среди своих, но не чувствовал себя в полной безопасности. Бывают предательства по подлости, а бывают и по глупости.       Нужно сказать, что Марнину и в голову не приходило обвинять Тареса в нынешнем бедственном положении горожан. Это ведь не Тарес подбивал Эйнас на мятеж, они сами решились на это.       Он вовремя пришел горожанам на помощь и сделал для них все, что мог. Не его вина, что все так вышло. А что сбежал, так не потому, что бросил их тут на произвол судьбы, а просто незачем ему было оставаться итаркам на расправу, это никому бы не помогло. Нет, бургомистр не держал на него зла, хотя и был уверен, что если Ленед каким-то образом узнает, что он состоит в переписке с Таресом, то скормит его на обед своим дьявольским псам.       От этих мыслей бургомистра передернуло. Хотя послание жгло ему кожу сквозь рубашку, Марнин рискнул извлечь его наружу только спустя некоторое время, когда наконец смог остаться в одиночестве. Он проглотил короткое письмо целиком, потом неторопливо и очень внимательно перечитал второй раз, подолгу задерживаясь глазами на каждой строчке, а затем бросил бумагу в разожженный по случаю холодного дня камин.       То, что Таресу удалось спастись, было само по себе удивительно и приятно. Но ради одного того, чтобы сообщить об этом, он не стал бы писать. В своем послании Тарес просил бургомистра затянуть сбор податей, насколько возможно. И обещал, что скоро избавит город от итарков. Позаботится о том, чтобы Ленеду стало не до Эйнаса.       Тщательно обдумав полученное послание и ни с кем не посоветовавшись — это тоже было бы слишком опасно — Марнин решился действовать так, как предложил ему Тарес.       Для начала бургомистру предстоял неприятный и даже пугающий визит. Почти в буквальном смысле слова сунуть голову в пасть льву. Он облачился в самую скромную и потертую одежду, чтобы лишний раз не демонстрировать итаркам своего благосостояния и в одиночку отправился к ратушной площади.       Первое время Марнин вообще опасался, что захватчики обоснуются в его особняке, одном из самых благоустроенных в городе, а его самого выкинут на улицу. Когда Ленед разместил свой штаб не в одном из частных домов, а в городской ратуше, это восприняли с одной стороны с облегчением, но с другой стороны… Ленед как будто решил дополнительно унизить этим всех городских жителей вместе и каждого по отдельности. Он наглядно демонстрировал, что собираться вместе, чтобы решать судьбу своего города, им уже не придется никогда.       Ратушную площадь по его приказу очистили от «всего лишнего». Этим тоже пришлось руководить бургомистру. Теперь она выглядела точно как до осады, только странно опустевшей, как, впрочем, и весь Эйнас.       Крестьяне разбежались по своим деревням, даже некоторые горожане покинули Эйнас. А те, что остались, предпочитали отсиживаться по домам. Размышляя, как же им наскрести требуемую сумму. Подати, они ведь как раз и взимались с домов. Чем больше этажей и шире фасад, тем больше предстояло раскошелиться. Бургомистр тяжело вздохнул, вспомнив о своем большом и роскошном особняке.       Он пересек чистую, но такую безжизненную ратушную площадь, печально покосился на закрытую на неопределенный срок пивоварню и поднялся по ступенькам к знакомым дверям. Часовые окинули его равнодушным взглядом и внутрь, конечно, не пропустили, но снисходительно согласились доложить о его приходе. Бургомистр принял уже привычный смиренный вид, хотя в душе его коробило, что он вынужден стоять как проситель у дверей собственной ратуши. Мелькнула глупая, мелочная и стыдная для него самого мысль о том, что это даже хорошо, что площадь как вымерла и никто не увидит его унижения.       Некоторое время спустя бургомистр покинул ратушу, чувствуя себя совершенно опустошенным. Хотя его визит оказался успешным. Ну если это можно было назвать успехом. Он сделал все, что мог, но отсрочка стоила дальнейшего увеличения и без того непомерных выплат. Если Тарес не сдержит своего обещания, то получится, что он сам подтолкнул собственный город еще глубже в пропасть. Теперь оставалось только молить Ренизи, чтобы у Тареса все получилось.       Четыре дня спустя на ратушной площади, которую теперь тщательно избегали простые горожане, появился всадник верхом на очень усталом сером коне. Бока благородного животного потемнели от пота, грива спуталась, ноги мелко подрагивали, казалось, если он остановится, то тут же свалится прямо на булыжники мостовой. Шокированные этим зрелищем часовые молча уставились на коня, потом перевели недоумевающий взгляд на всадника, который едва не загнал прекрасного скакуна насмерть, и сразу двое из них бросились, чтобы поддержать его. А всадник, сползая со спины коня, облизнул покрытые пылью губы и неразборчиво проговорил что-то.       Вскоре после этого встревоженный адъютант буквально ворвался к Ленеду и выпалил:       — Они осадили Инсевель!       Командующий как раз сидел в большом зале собраний за длинным столом, рассчитанным на полное собрание городского совета, совершенно один, если не считать спящих под столом волкодавов.       — Очень впечатляющее сообщение, — он не без облегчения отодвинул скучные бумаги в сторону и устремил острый взгляд на адъютанта. — Хотелось бы еще знать, кто осадил, когда и зачем.       Адъютант заметно смутился, но после крошечной заминки отрапортовал, на этот раз четко и по делу:       — Тарес выжил, собрал новую армию и ударил нам в тыл. Только что прискакал гонец из Инсевеля. Они в осаде, и число противостоящих им повстанцев каждый день удваивается. Все время подходят новые. Гарнизону Инсевеля не справиться без поддержки.       — Тарес, — негромко и очень спокойно повторил Ленед главное, что он вычленил из всего сообщения.       — Гонец уверен, что дарийцы нарочно пропустили его через свои боевые порядки. У них были возможности пристрелить или перехватить его, но… видимо, Тарес хочет, чтобы мы узнали о происходящем. Я разрешил гонцу отдохнуть, потому что он проскакал всю дорогу почти без остановки и едва держался на ногах. Но если нужно…       — Не нужно! Я поговорю с ним позже. Значит, Тарес успел навербовать себе новых сторонников. И придумал, как выманить нас из города. Нет, ну какой... какой молодец! Догадался, что я не стану дробить силы, а значит, мне придется оставить Эйнас, если я хочу спасти Инсевель. Получится, что мы брали город впустую! Здешним отцам города я доверяю ровно настолько, насколько держу их на мушке. Стоит повернуться к ним спиной, и они залижут раны, опять запрутся за своими стенами. И что тогда, опять все начинать сначала? Подумать только, как этот Тарес все просчитал, организовал! Впрочем, не все, — как аккомпанемент словам Ленеда из-под стола послышалось негромкое рычание на два голоса. Собаки не понимали, что взбудоражило хозяина, но чутко уловили его настроение и решили продемонстрировать свою поддежку. — Почему он, собственно, решил, что я оставлю этот очаг смуты целым и невредимым?!       — Но мы же не можем разрушить город после того, как мы обещали…       — Я сам знаю, что и кому обещал! — резко оборвал адъютанта Ленед, — Проследи, чтобы вся эта компания во главе с бургомистром собралась в ратуше. Мне есть, что им сказать.       Ленед подошел к узорчатому окну ратуши и выглянул наружу. Площадь была все так же пуста, завывал стылый зимний ветер. Начался дождик, и ветер подхватывал горсти дождя, с силой швыряя их в окна. Самое плохое время для похода, какое можно себе представить.       Командующий тяжело вздохнул. Стоило признать честно. Его армия создана для быстрого передвижения, молниеносных ударов. Но не для выматывающей долгой войны на истощение. Военные инженеры могут найти изящное решение для почти любой технической проблемы. Стрелки не имеют себе равных по меткости. Кавалерия способна на открытой местности победить и многократно превосходящего противника, причем лошади сами по себе являются оружием. Но это все в оптимальных погодных условиях и на хорошем обеспечении. То есть в условиях, которых зимой в походе у них не будет.       Одно дело ночевка в летнем лесу, на мягкой траве, или даже приятная верховая прогулка в солнечный зимний день, когда сытая лошадь охотно покидает теплое стойло, другое дело — мучительные многодневные марши по неприветливым окрестностям, когда копыта вязнут в размытой грязи дорог или скользят по наледи и проваливаются в снег. Лошади мерзнут, их короткая бархатистая шерсть покрывается инеем, да и у людей настроение портится стремительно, стоит им пару дней посидеть на урезанном пайке, в сырости или грязи, без чистой одежды и возможности выспаться в тепле.       В таких условиях его распрекрасная конница, да и вся армия не то, чтобы ни на что не способна, но, мягко говоря, не полностью боеспособна. И чем дольше они помокнут под ледяным дождем, когда в лицо бьет холодный ветер, или померзнут в мороз, когда пальцы стынут от холода, тем меньше.       А вот привыкшие к лишениям повстанцы зимой воюют так же хорошо, как и летом. В труднопроходимых для конницы местах. По колено в грязи, в бездорожье, холоде. Они прячутся на болотах, совершают длинные переходы, спят на голой земле… Местные лохматые лошадки не боятся холода и способны найти себе пропитание даже под снегом.       Именно поэтому Ленед собирался досидеть в Эйнасе до весны. А вот теперь про это можно забыть. Поставив под угрозу Инсевель, Тарес вынуждал его оставить город до срока. И уже можно не сомневаться, что по пути армии приготовлена пара неприятных сюрпризов.       От мрачных раздумий его отвлек звук шагов вошедшего адъютанта. Тот доложил, что созванные по приказу главнокомандующего представители Эйнаса ожидают в зале собраний на первом этаже.       Они действительно были на месте. Ни один не посмел не явиться. Несколько раньше зал целиком очистили от мебели, поэтому именитые горожане вынуждены были переминаться с ноги на ногу. Впрочем, мало кто из них решился бы присесть, даже если бы стулья и кресла оставались на привычных местах. Никто из них, кроме, разве что, бургомистра Марнина, даже не подозревал, за какой такой надобностью Ленед собрал их здесь. Судя по бледности и озабоченным взглядам, большинство предполагало худшее...       В этот зимний день на городском валу, примерно на том же месте, где во время осады стоял Тарес, печально топтался бургомистр Марнин. Он тоже оглядывал равнину внизу, стену и город и ощущал при этом полнейшее опустошение. Тарес сдержал свое обещание. Итарки вот-вот оставят Эйнас. Это хорошо. Даже очень хорошо. Вот только цена, которую пришлось за это заплатить…       Ленед приказал срыть стены Эйнаса до основания. Те самые валы, которые горожане недавно укрепляли, надеясь с их помощью защитить город.       Он объявил, что его данное ранее обещание не разрушать город и не оставлять жителей без крыши над головой распространяется только на дома. А вот стены Эйнасу теперь не нужны.       И кто бы решился ему противоречить? Итарки желали видеть город лишенным малейшей защиты, и при этом сами не собирались ударить для этого пальцем о палец, позаботиться о выполнении этого приказа предстояло бургомистру и главам гильдий. И они делали, что могли, у них просто не осталось другого выхода. Ленед был очень убедителен, когда объяснял им, что случится с городом и горожанами, если они не успеют вовремя.        Приходилось подгонять, подкупать, уговаривать каждого горожанина принять в работах посильное участие. Если работы по восстановлению стен шли бодро, добровольцы трудились не за страх, а за совесть, охотно и весело, то взрывать и сносить защитные укрепления было примерно так же радостно, как копать собственную могилу. Но торопиться приходилось не меньше, чем тогда, когда их возводили.       Никто, включая самого бургомистра, не знал, что ждет их город дальше и удастся ли пережить эти тревожные времена…