Сердце о нас вспомнит

      На краснеющий закат Ллойд любил смотреть каждый день — благо со скалы, где к этому времени снова гордо возвышался родной монастырь, вид просто отменный. Самый лучший во всём Ниндзяго.       Ведь только отсюда казались такими прекрасными пушистые облака, медленно проплывающие немного ниже каменной вершины, невероятная природа, растянувшаяся у подножия величественной горы — и воздух здесь, к тому же, был лёгкий, свежий и даже, наверное, сладкий. Зелёный ниндзя точно знал: такой бывает только дома.       Прошло уже около полугода с того момента, как ребята победили Оверлорда. И как же сложно до сих пор было поверить в то, что небо над головой наконец-то стало поистине мирным — каким, кажется, на их памяти не являлось ещё никогда. Резко снизился уровень преступности — совсем как много лет назад, когда Ллойд носил гордое звание золотого ниндзя, — и наступила пора заслуженного отдыха, пора беззаботного веселья, пора времени, проведённого в кругу большой, любящей семьи.       Наконец-то всё изменилось. Наконец-то всё стало хорошо.       Наконец-то.       За спиной послышались тихие шаги и тяжёлый уставший вздох. Ллойд мог бы, конечно, напрячься и подскочить в защитной позе по профессиональной привычке, но предпочёл остаться сидеть на колючей траве: потому что прекрасно знал, кто решил к нему пожаловать.       — Тебя обыскались, — позвал его отец как-то даже обеспокоенно. Ллойд поймал себя на стойком желании безэмоционально пожать плечами в ответ, но неожиданно для себя не нашёл на это сил и просто продолжил смотреть на заходящее солнце, оставив пока чужие слова проигнорированными.       Единственное, что не улучшилось за это время, так это непосредственно его отношения с отцом. Холод и неловкость, сохранившиеся между ними до сих пор, действовали на нервы — и самое страшное, что ни один из них не мог пересилить себя и сделать чёртов первый шаг.       Ллойд боялся. Боялся того, что как только снова начнёт доверять отцу, тот возьмёт и предаст его: как это обычно и происходило.

«— Она не доверяет мне…

— Ну, ты не можешь её за это судить.

— …Ты мне доверяешь?»

      «Я думаю, что доверяю тебе» означает «нет»: они оба это прекрасно понимали. И, Первого Мастера ради, Ллойд был готов на стенку лезть от этого глупого и несвойственного ему чувства: недоверия. Все эти месяцы он на пушечный выстрел не подходил к отцу, переговаривался с ним максимум раз в неделю, — и тут прекрасно подходит слово «переговаривался»: иначе этот переброс отрешёнными фразочками язык не повернётся назвать — не потому что не хотел, а потому что боялся.       — Зачем? — спрашивает сухо, на выдохе. Держит дистанцию даже в такой простой вещи, как разговор.       Гармадон неожиданно теряется и зачем-то оглядывается.       — Не знаю, — звучит как-то сипло. Прокашлялся. — Тебя весь день не видно.       Ллойд хмыкает, заставляя своего отца чувствовать себя неловко. Вообще это удивительное чувство, которое тот открыл в себе после того, как стал снова жить с ниндзя и своей семьёй: неловкость — и порой даже стыд.       Неловкость, когда в спальню провожают шесть недоверчивых взглядов, неловкость, когда Ву и Мисако шепчутся о чём-то у него за спиной, неловкость, когда собственный сын пресекает любой контакт — и стыд, когда он понимает, что сам в этом виноват. Правда в том, что Ллойд и его друзья имеют на это всё полное право — и защищать Гармадона, как много лет назад, никто теперь не собирался.       «Как много лет назад» в принципе уже никогда не вернётся — и это вызывало какие-то смешанные, неясные ощущения даже у него, великого злодея Ниндзяго. То, какие ощущения это вызывало у его сына, он, признаться, даже думать боялся — поэтому тема эта не входила в список возможных для их скупых и жалких «переговоров».       — Я думаю, — бросает Ллойд, прикрывая уставшие глаза.       Думает — Гармадон не сомневался. Его сын в принципе любит думать, это заметно. Заметно по поведению, по планам, которые он придумывает для ниндзя. Заметно — потому что больше своего злейшего врага он даже видеть не хочет.       Ллойд вообще очень умный, как оказалось. Даже нет, не так: Ллойд очень сообразительный. Это удивительно, что тот раньше этого не замечал, — хотя была ли у него вообще возможность? — ведь придумать добротный план за пять минут, быстро перестроиться в битве, понять, по какому пути легче всего убежать от преследователей — это всё по части зелёного ниндзя, и в чём-в чём, а в этом он уж точно был мастером. Поэтому он и являлся лидером, поэтому отвечал за всех и всегда говорил.       Говорить у Ллойда тоже, оказывается, здорово получается — всегда, когда ему не приходится быть искренним. Мотивационные речи, выступления, благодарность жителям Ниндзяго за помощь в восстановлении монастыря — всё звучало на высшем уровне, но как только он начинал диалог с Гармадоном…       — Ты меня нашёл — можешь идти.       …все его умения складывались, как карточный домик.       — Я хотел поговорить, — слишком поздно он понимает, что действительно сказал это вслух, а взгляд зелёных глаз стал смотреть на него снизу столь удивлённо не просто так.       — Говори, — заинтригованно разрешает Ллойд и устраивается на земле поудобнее.       «Ну конечно, ты решил дать мне шанс аккурат в тот момент, когда это меньше всего требуется! Очень в твоём стиле», — проклинает мысленно отец, в глубине души благодарный ему за возможность начать этот непростой разговор.       Сам просто не мог подступиться уже несколько месяцев. Собственный ребёнок вдруг показался ему непробиваемой стеной — и Гармадон не на шутку боялся говорить с ним, опасаясь вероятности разбиться об ответный холод, о ледяной взгляд изподлобья, придуманный и отточенный до совершенства специально для него. Но это было бы заслуженно, с другой стороны. Это то, что люди называют «отплатить той же монетой».       Он просто-напросто привык к доброте Ллойда. Привык к тому, что этот светлый мальчик всегда всех прощает, даже понимая, что в тысячный раз наступает на очень больно бьющие в лоб грабли — но внезапно тот изменился. И Гармадон знал, что это его вина. Потому что он сам — эти чёртовы грабли: металлические, холодные, с острыми шипами на рукояти — такого размера, что могут и убить.       И убили. Убили в Ллойде доверчивого ребёнка, оставив лишь отражение его собственного создателя. Видеть себя в своём сыне стало невероятно больно.       — Я… — Гармадон с силой смыкает зубы. Не может. — Как… ты вообще себя чувствуешь? Ну… после победы над Оверлордом?       И вот снова он сам ведёт себя, как Ллойд пару лет назад. Мнётся.       От чистого сердца, ему вообще-то плевать, что там у сына на душе — он в принципе сделал вывод, что слабо понимает концепцию понятия «чувствовать».       Он прекрасно знал, что такое «желать»: желать смерти злейшему врагу, желать тепла в холодную ночь, желать воды в сухой пустыне — ведь это всё часть выживания. Часть того, как всё есть и как должно быть. А чувства относятся к эфемерной «жизни», которая, по словам его же ребёнка, с выживанием общего имеет до смешного мало.       Ллойд вздыхает глухо и обречённо, снова ударяя этим по своему отцу.       — Нормально. Я немного расстроен, что сила стихий возвращается так медленно, но, — он создал в руке маленький энергетический шарик, который тут же начал летать вокруг его пальцев, освещая всё тусклым зелёным светом, — она хотя бы возвращается. Ребята в целом того же мнения, так что… Да. Всё хорошо.       Парнишка на самом деле упомянул о своих внутренних ощущениях — это прогресс. Неплохо после такого-то затишья. Даже не пришлось на него давить ради этого — может, тогда он сам готов идти на контакт? Нужно просто… сделать шаг?       — А Харуми?       Шарик растворился, и ниндзя сильно передёрнуло, что не осталось незамеченным взглядом внимательных алых глаз. Ллойд почему-то думал, что Гармадон в курсе того, что произошло с этой дамочкой, но, видимо, слишком уж заигрался в свою молчанку.       — В психушке, — он поник, голос его стал непривычно низким и сухим. Его отец удивлённо вскинул брови. — Ей провели обследование, выявили шизофрению. А так как она преступница, сразу же без разговоров упекли. Может, оно и к лучшему.       «Может, но ты так не считаешь», — хотел заметить Гармадон, но, только открыв рот, передумал. Это не его дело. Чувства его сына — не его дело. Если тот не хочет уточнять — не надо заставлять его.       Это была одна из миллиона вещей, которой он научился, пока жил у Винни — не докапывать людей об их чувствах, если они не готовы рассказать о них сами. Ллойд, очевидно, не был готов рассказать о себе абсолютно ничего, но всеми силами пытался всё ещё верить в отца — и это вызывало какую-то странную эмоцию, названия которой бывший Император не знал. Зато его сын был прекрасно с ней знаком — это чувство вины.       — Вы общались?       — Только на прощание.       — И что она сказала?       Ллойд вздохнул. Она много чего ему наговорила. О том, что ей жаль, что она зря обвиняла его. О том, что она… любит его.       Он ей не поверил. Он вообще больше никому никогда не поверит, кроме разве что ниндзя, мамы и Ву. Даже собственного отца он исключил из «зелёного списка» — что уж говорить про эту девушку. Она виновата во всём. Она не заслужила прощения. И чем быстрее он это примет, тем лучше.       — Не важно, — отмахнулся Ллойд, вспоминая её сладкий голосок и слёзы на глазах. Какая разница, что она ему сказала, если это всё неправда? Какая разница, если она уже разрушила весь Ниндзяго и ничего не сможет исправить?       — Ты до сих пор в неё влюблён?       Винни бы не похвалил его за такой личный вопрос, произнесённый прямо в лоб. Но какая разница вообще на Винни, если интересно? Интересно: насколько сын всё-таки дурак? Интересно: насколько готов открыться?       Ллойда снова передёрнуло, он потёр запястье пальцами — нервная привычка, Гармадон уже давно заметил — и опустил взгляд куда-то под ноги.       — А это имеет значение? — спросил неожиданно тихо. Отец в ответ неопределённо пожал плечами, но он всё равно не смог бы этого увидеть. — Да. Да, влюблён. Можешь не говорить: это глупо, это опасно, это вредит мне же самому, но я просто… Не знаю, почему, но не могу её просто забыть. Мне всё ещё кажется, что это я во всём виноват.       Такой искренности не ожидали, кажется, они оба, отчего на минуту воцарилась неловкая тишина. Ллойд с силой надавил ногтем на голубой узор вен на запястье, то ли приводя себя в чувство, то ли ругая за то, что так легко выдал свои переживания отцу — причина не важна, потому что это не помогло. Помогло бы вдарить по кому-нибудь или чему-нибудь, разбив в кровь костяшки — вот только под рукой ничего подходящего не обнаружилось. Ну, только рядом возвышалась фигура Гармадона — но начинать битву на пустом месте казалось признаком болезни, за которую упекли в психбольницу вышеназванную девушку.       — Тебе нужно научиться отпускать людей. Это уже нездорово, — прокомментировал отец ровно, ощущая как где-то в груди завязался узел той же незнакомой ему вины.       — Да что ты. Я пытался, если ты не в курсе, — процедил ниндзя сквозь зубы.       — И что тебе помешало?       Ллойд поднял на него взгляд, так и вопрошающий: «Неужели мне нужно этот момент пояснить?». И до бывшего Императора дошло: сын пытался отпустить его — и он сам же ему помешал. Помешал своим возвращением, моральными скитаниями, ложными надеждами. Он заставил Ллойда привязаться к себе, а потом раз за разом обижал и использовал его — так же, как это делала Харуми. А тот надеялся. Надеялся до последнего.       Гармадон отвёл взгляд. Сам же заставил своего ребёнка считать токсичные отношения вариантом нормы, сам же укорил его за это — молодец. А хуже ситуацию делало то, что он как раз пришёл сюда поговорить о том, что не включало в себя «отпускание» — наоборот, только попытку всё вернуть. Но теперь предлагать что-то подобное стало ещё страшнее: после таких разговоров Ллойд точно откажется. Должен отказаться, иначе быть не может.       Гармадон прочистил горло. Попытка не пытка: его сын, может, и потерял к нему любое доверие, но не откажется же он помочь, в конце-то концов?       — Можно? — учтиво попросил он, поняв, что, если парень ответит отрицательно и не подвинется, сидеть придётся на грязной земле. Ллойд замялся, не сразу поняв, что тот имеет в виду, но, сообразив, всё-таки освободил немного места, кинув беглое «конечно».       Гармадон сел совсем рядом — кажется, между ними впервые за долгое время такое никчёмно маленькое расстояние. Только ощущалось оно почему-то неизмеримо огромным — будто между ними, в этой несчастной паре сантиметров, уместилась бездонная пропасть, которую они не в силах преодолеть. И страшно было, что от неправильно подобранных слов она может разрастись ещё сильнее.       Ллойд не задавал вопросов, лишь тихо ждал, пока отец начнёт говорить — но тот не спешил, предпочитая в ответ довольно навязчиво его рассматривать. Удивительно строгим сейчас показался профиль его ребёнка, очень похожий на его собственный: прямой нос был гордо приподнят вверх, слегка сжаты от волнения бледные губы, густые светлые брови расслаблены, как и взгляд, в котором привычно играли зелёные искры. Ллойд мог бы стать очень харизматичным злодеем с таким лицом, но, к сожалению, судьба предпочла поставить его сына с другой стороны баррикад. Да и всё-таки пока он только подросток, так что вместо худых скул, присущих его отцу, на его лице ещё не сошедшие детские щёчки, аккуратная и совсем не добавляющая агрессивного мужества линия нижней челюсти и только совсем немного (в отличие от его отца, опять же) выпирающий кадык. Черты, что добавляли ему мягкости, отражали неоднозначный характер.       Сложно было в этом признаться, но Гармадон смутно помнил его другим — однако он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что сын сильно изменился: причём, и внешне, и внутренне. Но просто никак не мог нарисовать у себя в голове портрет Ллойда около пяти лет назад — лишь видел его на редких фотографиях, которые в деталях не запомнил.       Как много утекло за это время. Как повзрослел этот мальчик. Гармадон заметил, как ветер развивает его отросшие волосы, как устало смотрят вдаль прикрытые глаза, лишь бы не встречаться с ним взглядом — и вдруг почувствовал спокойствие.       От Ллойда всегда исходило спокойствие. Спокойствие и приятное тепло. Гармадону это казалось странным, чуждым и неуместным — пока он не понял, что странный, чуждый и неуместный здесь только он, ходящий с недовольной миной на лице и вечно стремящийся всем подгадить. И, как ни странно, этим своим спокойствием этому мальчику всегда удавалось заражать окружающих: как и сейчас, когда Гармадон впервые за столько лет разрешил себе поддаться не голове, а сердцу — и будь что будет.       — Ты ещё считаешь меня частью своей семьи? — спросил он, наконец отводя взгляд от сына и позволяя ему быть честным.       Ллойд удивился этому вопросу, прозвучавшему, как гром средь ясного неба. Ну вот, опять этот разговор… Разговор, который решительно ничего не изменит, только будет действовать на нервы.       — Не знаю.       Чистая правда. Ллойд уже давно понял, что запутался в вопросе отношений с отцом: вроде как он любит его, вроде хочет доверять — не выходит. Каждый раз своими поступками Гармадон убеждает того, что верить ему — плохая идея, и каждый раз он лажает, лажает и лажает… Как в такой ситуации можно считать его частью своей семьи, где все друг за друга горой?       Но, несмотря на это, Ллойд отдавал себе отчёт в том, что скучает по папе: по его добрым шуткам, искренней улыбке и интересным историям — это и есть причина, по которой он готов давать Гармадону очередной шанс снова и снова — даже если тот не оправдывает надежды. Даже если тот готов убить его. Даже если у него это почти получилось…       — Я понимаю, — выдыхает тот. Не на такой ответ он рассчитывал. Не ожидал, что именно этот вопрос Ллойд решит встретить своим холодом. — Я… Долго думал над твоими словами. Про то, что я не знаю, что такое настоящее добро, что такое любовь. Про то, что я не умею сочувствовать…       — Про то, что ты никогда ни о ком не заботился, — подсказал ему Ллойд как-то безэмоционально.       Гармадон невесело усмехнулся.       — Да, именно. Насчёт «никогда»… — пришлось вздохнуть, чтоб собраться с силами. Парнишка рядом тоже напрягся, чувствуя, что понимает, к чему сейчас будет клонить его отец. Он ещё не решил, хорошо то, что сейчас происходит, или плохо, но был не готов в любом случае. — Ллойд, ты говорил, что помнишь то время, когда я был другим. И я чувствую, что ты ожидал увидеть другого меня, когда на полной скорости гнал в нашу с Харуми ловушку в Криптариуме, — ниндзя вздрогнул от упоминания этого дня. Гармадон поспешил продолжить. — Я разбил фоторамку, где, как ты сказал, запечатлены мы с тобой — а потом я увидел эту же фотографию на том же месте, где она стояла, хотя ты грозился её выкинуть. Это же всё неспроста?       Ллойд поёжился. Он действительно не собирался выкидывать ту фотографию, и он даже помнит, каких трудов ему стоило аккуратно извлечь её из-под разбитого стекла и не поцарапать хрупкий слой цветной фотобумаги. А потом он долго выбирал новую рамку, отдал за неё деньги, — его личные, а не из общего бюджета ниндзя — лишь потому, что ему важна эта, по мнению отца, «безделушка». Потому, что воспоминание не пустое и не бесполезное: оно давало силы и надежду, когда казалось, что выхода уже нет.       — Какая разница? Этого уже не вернуть, — смиренно произнёс он, снова потирая покрасневшее запястье. — Да, я не думал, что ты вернёшься таким, когда ехал в Криптариум. И поэтому я был один — чтоб ребята тебя не ранили, испугавшись, или типа того. Хотя надо было не только ниндзя — ещё и полицейских с собой прихватить. Чтоб уж наверняка.       Гармадон решил проигнорировать провокацию. Уж слишком очевидная проскочила обида в этих словах — настолько, что даже скучно к ней цепляться. Продолжил.       — Я знаю, как вернуть свои воспоминания. Но мне нужна твоя помощь.       Ллойд удивлённо проморгался. Посмотрел на отца. Тот не шутил.       Да быть не может. Гармадон не проявлял даже малейшего желания снова стать нормальным человеком — нормальной семьёй! — буквально ни разу за всё время, после своего воскрешения. Он делал всё: отталкивал его, пытался убить, заменил своей новой «дочерью», комнатным растением по глупому имени Кристоферн — и Ллойд было решил, что ему действительно плевать, но, оказывается, нет!       — Ты хочешь вернуть свои воспоминания? — неверяще произнёс ниндзя. — Зачем тебе…?       Тот ухмыльнулся и тоже перевёл взгляд на сына. Сейчас, когда он не такой задумчивый, он уже меньше напоминает Гармадона — и это неожиданно показалось каким-то умилительным.       Умиление — тоже новая эмоция, которую, правда, Гармадон смог открыть в себе самостоятельно, ещё когда заботился о Кристоферне. Он ощущал её, когда его растение смогло вырасти до двадцати сантиметров, когда он видел пробивающиеся из почек молодые листики, когда, засыпая, желал тому спокойной ночи. Он прекрасно осознавал, насколько его действия выглядят глупо со стороны: даже Винни порой забывался и довольно неуважительно хихикал рядом с ним, но заметно был горд — это помогло докопаться в злобном и страшном Они до чего-то нового, чего-то низменного и человечного.       И каждый раз, когда Ллойд делал такое искренне удивлённое лицо, то снова начинал видеться Гармадону тем маленьким мальчиком, чьего лица он уже почти не помнит — и каждый раз вызывал в нём это странное щекотливое чувство. Хотя в то же время его сын вполне себе имеет характер, — причём, довольно бойкий, — да и листья на нём не растут. Может, тогда дело было не в этом?..       — Знаешь, Ллойд, мне просто кажется, что ты всё-таки не дурак. Ты знаешь, за что сражаешься — и раз уж пощадил меня, на это были свои причины. И если так отчаянно пытался меня вернуть, тогда… Может, и ты когда-то был мне дорог? — он снова увёл взгляд и пожал плечами. — Мне интересно это выяснить, и, кажется, лишним оно явно не будет. Что скажешь?       Ллойд не нашёлся, что ответить. Он всё ещё не мог поверить, что ему это не чудится, и казалось, что отец вообще решил просто его развести — для забавы.       — И что я должен сделать? — осторожно поинтересовался он.       — Ничего опасного, — ниндзя нахмурился недоверчиво. — Клянусь. Но это потребует твою память и эмпатию. И тогда всё должно сработать.       Ллойд почти не дышал. Нет, это точно сон: не может быть такого, что его отец пришёл с ним мило поболтать о том, как вернуть себе человечность — он бы скорее на месте провалился, чем заговорил с ним об этом. Быть не может, что он сам захотел вернуться. Быть не может, что это правда сработает.       — Ты не шутишь? — уточнил он с неконтролируемой надеждой в голосе. Как вообще можно хоть какие-то эмоции контролировать в такой ситуации?       Гармадон отрицательно покачал головой. После этого вопроса он окончательно перестал бояться — кажется, Ллойд сам ждал появления любой возможности, любой самой невероятно маленькой лазеечки, лишь бы вернуть своего отца — и наконец нашёл. Да ещё и с его собственной инициативы!       «Светится ярче лампочки», — хмыкнул тот, глядя, как в глазах сына снова загорелись знакомые искорки. Зеркало души как-никак.       — Ты согласен?       Ллойд активно кивает, еле как выговаривая «да» — кажется, он действительно ждал этого момента невероятно долго.       Гармадон в ответ вздыхает облегчённо — ну вот, а он боялся. Как он вообще мог подумать, что его сын способен ответить иначе? Только из-за их «молчанки»? Этого оказалось недостаточно, чтобы сломить любовь этого мальчика.       «Значит, возможно, я не зря стараюсь.»

***

      — Итак, ты хочешь, чтобы я… что сделал?       Посреди моностырской библиотеки сидели двое: отец и сын, злодей и герой, борцы за собственный взгляд на справедливость. Один был стар и мудр, другой — молод и пылок. Они разные, они противоположны — но боялись оба, оба чувствовали мелкую дрожь по коже и непонятно откуда взявшуюся жажду, как новорождённые котята в завязаном мешке. Одинаково.       — Перевоплотись в Они.       Ллойд поперхнулся воздухом — психосоматика какая-то — и понял, что не зря ожидал подвоха. Формы Они своей он боялся, как огня, — отец знал об этом, однако его всё равно совершенно ничего не смутило — он вообще всего, что связано с Они боялся, предпочитая считать себя наследником исключетельно стороны Дракона и её смеси с человеком, несмотря на то, что даже отец его драконьих черт перенял немного.       Перевоплощаться прямо сейчас вообще расценивалось его психикой как самоубийство: спустя столько времени, после последнего раза, Ллойд едва ли смог бы вспомнить, за какие ниточки в себе надо дёргать, чтобы найти триггер к разблокировке этой формы. Да и это, признаться честно, к лучшему.       — Ты же клялся, что не будет ничего опасного! — возмутился он, встречаясь с отцом взглядом. Тот был спокоен.       — И неужели ты думаешь, что я соврал?       Гармадон безучастно пожал плечами, наблюдая, как потерялся его сын. Открыл рот, явно чтобы что-то возразить, поднял руки на уровень груди, собираясь активно жестикулировать — но замер. Как будто передумал.       Это ещё одна вещь, которую Ллойд стал постоянно делать в последнее время: каждый раз при чувстве, что закипает, одёргивает себя почти физически, жмурится и трясёт головой — очень комедийно. А Гармадон сам не понимал, почему, но эти действия его ужасно раздражали. «Неужели ты и правда настолько сильно боишься снова превратиться в Они?» — мысленно спрашивал он в такие моменты, понимая, что ответ слишком очевиден, чтобы произносить вопрос вслух.       Чаще всего после этого Ллойд теряется сильнее и сбегает.       — Знаешь что? Плевать! Если это всё снова твои глупые издёвки, то не смешно! Не смешно совершенно!       Так он решил поступить и сейчас.       Одним лёгким движением Ллойд поднялся на ноги. «Он тебя обманул. Он тебя снова обманул, а ты снова поверил ему. Когда ты уже повзрослеешь, маленький мальчик с банкой игрушечных змей?» — пронеслось обидой в голове. Вот они, его хорошо знакомые грабли — снова больно ударили и заставили почувствовать себя идиотом. Как глупо было думать, что в этот раз всё будет иначе.       Кажется, отец одержим идеей сделать из него истинного Они. Заставить разрушать, заставить ненавидеть весь мир и желать ему долгой и мучительной смерти — лишь потому, что сам такой: эгоист, манипулятор, обманщик!..       — Остановись.       Не ожидая от себя, Ллойд действительно замирает. Может, от того, что голос отца прозвучал как-то по-родительски мягко, — достаточно резко, чтоб проявить характер, но при этом снисходительно, как с маленьким ребёнком, — а может, от того, что в своих раздумьях тот стал выполнять всё на автомате, что являлось профессиональной, что б её, деформацией. Чёрт его разберёт. Да и сам парень прекрасно понимал, что не хочет уходить — не хочет, чтобы оказались неправдой все эти глупые, выстроенные буквально за десять минут надежды на мирную жизнь в любви и заботе.       Жизнь в семье, которую у него постоянно стремятся отобрать.       — Я не лгал тебе, — поясняет Гармадон с той же интонацией, — просто кое-что умолчал. Ты бы ни за что в жизни не согласился меня даже выслушать, если бы узнал, что тебе снова придётся использовать форму Они. Тебе необходимо перевоплотиться, чтобы проникнуть в моё сознание.       — В сознание? Зачем? — Ллойд продолжал стоять к нему спиной, готовый покинуть помещение в любой момент. Но был заинтересован, в любом случае.       — Я же говорил, что тебе понадобятся твои воспоминания. Я, может, — он замялся, — не совсем понимаю, как это работает, но… Харуми хотела вернуть только тёмную сторону меня для своей мести, но ты был прав, когда заметил, что это невозможно. Значит, скорее всего, всё, что от нас требуется — это найти способ, как разблокировать мои воспоминания. Форма Они позволяет перешагнуть через человеческие пределы, и я смогу открыть тебе проход в свою голову — дальше надо будет разбираться самому. Это потребует понимание того, каким я был, и что нужно сделать, чтоб меня вернуть. Поэтому лучше всего подходишь ты.       Ллойд обернулся.       — Ты доверишь мне своё сознание?       Гармадон помедлил. Вообще-то желания так поступать у него было немного, и мальчишке этому он не доверил бы даже подержать в руках свой шлем, будь его воля — но интерес склонял ответить положительно. Он не знал, почему ему так явственно кажется, что ключ к его прежней жизни — его сын, почему он вообще так поступает и что будет после всех этих манипуляций с его головой. Но он был готов на этот шаг. И даже гордая улыбка, пробивающаяся сквозь маску невозмутимости, на лице Ллойда не смогла взбесить его настолько, чтобы он передумал.       — Ты трижды пощадил меня, когда мог легко убить и прервать этот порочный круг обоюдного разрушения. Тогда мы были на разных сторонах, преследовали разные цели — и тебе всё равно не хватило ненависти ко мне, чтобы всё это закончить. Это глупо и безрассудно, но, кажется, у вас, людей, это называют любовью. А значит, всё это время ты действительно не желал мне зла. И, судя по всему, моя липовая смерть сделала тебе намного больнее, чем все предательства и громкие слова. Может, поэтому теперь я тоже хочу совершить глупость и довериться тебе? Не знаю.       Ллойду показалось, что воздух в комнате вдруг стал каким-то лёгким и по-особенному свежим. Исчезла пыль, щекочащая гортань, исчез перманентный запах старых книг — да и вообще всё исчезло, всё стало какое-то отдалённое и неважное. Остались только слова «я хочу довериться тебе» — а больше ничего и не нужно.       Ведь ради этого всё и было. Ведь на это он и рассчитывал, когда каждый раз, оказавшись победителем, давал отцу второй шанс — снова и снова закрывая глаза на предательства и недомолвки, восстанавливая давно сожженные мосты и отстраивая на их месте новые.       «Всё было не зря», — с облегчением отозвался внутренний голос, а в груди стало как-то непривычно тепло — кажется, доверие Гармадона имело куда большую ценность, чем даже победа в очередной великой войне. Кажется, это неправильно, но какая разница, если от этого чувства на лице уже расползается глупая улыбка?       — Это не добавляет тебе ценности в моих глазах, — спустил его с небес отец. — И не отменяет странности и иррациональности твоего поведения. Ты вообще весь очень странный и иррациональный. Я позволяю тебе совершить этот план лишь потому, что уверен, что у тебя кишка тонка, чтоб меня убить или ранить.       — Ты вроде говорил, что тебе интересно, — заметил Ллойд, плюхаясь обратно на своё место с ехидной улыбочкой. — Ну очень рациональное чувство. Обычно приводит исключительно к победе и стопроцентному выживанию.       Гармадон обжёг его своим ледяным взглядом, и ниндзя спешно прикусил язык. Саркастичные фразочки вырвались как-то сами собой, и Ллойд не успел одёрнуть себя заранее, вспомнив, что ему отец, может, теперь и доверяет, но к шуточкам подобного типа всё ещё относится непривычно холодно.       Ниндзя закрывает глаза и концентрируется.       «Ниндзяго построен на равновесии». Ллойд — и есть равновесие. Равновесие между добром и злом, между созданием и разрушением. Он был злодеем. Он стал героем. Он использовал силу Дракона — теперь пришло время для Они.       Время победить свой страх. Время открыть старые шрамы и оголить жгучую правду: зелёный ниндзя не идеален. Он чувствует, он злится, ненавидит — он похож на своего отца. Это проклятие, что он пронесёт с гордостью — хоть сердце несогласно колотится и мелко подрагивают нахмуренные брови. Он пронесёт. Он должен.       Ллойд шумно выдыхает и невольно открывает глаза. Отец смотрит на него выжидающе, без усмешки, хотя — ниндзя знал наверняка — прекрасно понимает, что он понятия не имеет, что делать. Молчит. Молчит и ждёт.       — Я… Не уверен, что у меня получится, — тихо произносит Ллойд, когда тишина становится слишком неловкой.       — Слабак, — выплёвывает Гармадон презрительно. Ниндзя округляет глаза от неожиданности и запинается на полуслове, уже и не помня, что собирался сказать. — Твоя неуверенность в себе делает всё только сложнее. Скажи честно, Ллойд: ты же не просто так боишься стать злодеем?       «Я боюсь стать не злодеем, а таким, как ты», — ответил бы он, если бы этот вопрос не прозвучал так внезапно. В этих понятиях Ллойд находил огромную разницу, и она была важна принципиально. Но от того, что все мысли смешались в один неразборчивый ком, единственным, что он смог из себя выжать, было глупое:       — Что?       — Ты боишься, потому что в глубине души этого желаешь, не так ли? — хитро улыбнулся тот, зловеще оголяя свои клыки.       Ллойд поёжился, не зная, куда себя деть и как на такое заявление реагировать. Он почувствовал оцепенение, холод на кончиках пальцев — отец произнёс вопрос, который он и сам задавал себе не раз, никогда не приходя ко внятному ответу. И это пугало до ужаса.       — Быть злодеем ведь означает не бессмысленное разрушение. Это свобода, — продолжает отец. Ллойд машет головой.       — Это безумие, а не свобода. Это слепая жестокость, это грех в конце концов. А возможность убивать есть и у героев, если ты об этом — только нам она ни к чему.       Тот усмехается.       — Да что ты? Правда есть?       Ниндзя отводит взгляд. Конечно, нет — его громкое заявление простая ложь: как отцу, так и себе.       Никто из их команды не имеет права убивать — это было негласное правило, которое знали все без исключения и которое ни в коем случае нельзя было нарушать. Убить означало бы предать собственные идеалы, — ведь нет лучшего способа победить врага, чем сделать его другом — а так же поставить жирный знак «равно» между теми, кто разрушает Ниндзяго, и теми, кто старается его спасти. Общественность сгрызла бы их и не оставила даже кусочка — а значит, всех шестерых ниндзя просто выкинули бы на помойку и заменили бы теми, кто не так жаждет чужой крови.       В этом Гармадон был прав: злодеи свободны от подобных скитаний. Злодеи могли пытать, убивать, уничтожать и при этом не страдать от осуждения — у них все средства хороши, лишь бы осуществился задуманный план. Им плевать на то, что скажут люди. Они не являются частью системы, в которой ниндзя приходится существовать постоянно.       — Мы можем справиться без этого, — поправил себя Ллойд, насупившись.       — Только потому, что иначе вас выкинут, словно щенят. Хороши эти ребята — «новые ниндзя», кажется — раз держали город в ежовых руковицах, пока вы год где-то болтались. Отличная замена, что скажешь?       При упоминании «новых ниндзя» у Ллойда непроизвольно сжались кулаки. Кучка идиотов, которые взвалили на себя больше, чем могли унести — вот, кто они. Они были единственными людьми на стороне добра во всём Ниндзяго, кого зелёный ниндзя не боялся оскорблять при любом удобном случае. Вслух.       — Пф, эти клоуны? — пренебрежительно бросил он.       — Клоуны… Так ты называешь своих коллег, героев Ниндзяго? Не очень-то и уважительно, — на лице Гармадона не было и тени укора, как и в его интонации. Он скорее издевался, зная, что сын этих самых «новых ниндзя» на дух не переносит, да ещё и так открыто об этом заявляет.       — Это мы герои Ниндзяго, — Ллойд ткнул пальцем себе в грудь, — а они — просто кучка фанатов, которая решила, что это так легко и весело быть на нашем месте и почему бы тогда не попробовать?       — Попробовали, — заключил Гармадон.       — Попробовали, — вторил его сын раздражённо, чувствуя, как этот бесполезный и не имеющий к делу никакого отношения разговор начал его бесить.       — Прояви снисхождение, они всё-таки справлялись с преступностью, пока вы отдыхали.       Ллойд закатил глаза. Ну да, если речь идёт о той самой «преступности», с которой даже полиция легко разбиралась во все прошлые разы их отхода от дел, то, конечно, справлялись. Однако он бы с радостью посмотрел, как тот же Тил сражался бы с «Сыновьями Гармадона» или с Гармадоном собственной персоной — и он был уверен, что вышло бы уморительное зрелище.       Вообще Ллойд не сомневался в их профессионализме — они неплохо сражались и явно были сплочёной командой, просто этого было недостаточно для того, чтобы разбираться с чем-то большим, чем рядовые происшествия. Этим ребятам следует научиться поменьше говорить и почётче действовать, и, может, они заслужат уважение зелёного ниндзя.       Может.       — Во-первых, мы не отдыхали. Мы…— он запнулся, пытаясь подобрать нужные слова.       Он сам не понимал, чем они занимались. Просто ушли. Просто разбились о жестокость своей жизни и сбежали, поджав хвосты. Обиднее всего было то, что Ллойд сбежал самый первый, не выдержав угнетений совести, и вернулся тоже самый последний — несмотря на то, что как лидер это он должен был собирать свою команду по частям, успокаивать и сглаживать острые углы. Он этого не сделал. Он предпочёл самобичевание.       — …мы переживали то, что наша сестра принесла себя в жертву ради спасения Ниндзяго, и мы не знали, что с ней стало. По крайней мере, я. А во-вторых, ребёнок бы справился с той «преступностью», с которой справлялись они.       — Именно поэтому вас называли бесполезными, когда вы вернулись к делам? — снова ухмыльнулся Гармадон.       Ллойду было плевать, откуда отец осведомлён о том, как к ним относилась общественность, после их возвращения, — скорее всего, по телевизору увидел или на улице услышал, не держал же его Винни в хлеву — но было интересно одно: почему ему не плевать? Почему он продолжает этот разговор? Почему действует ему на нервы? И какого чёрта он такой довольный?!       Злость встала поперёк горла, и ниндзя эмоционально воскликнул:       — Мало ли, как они нас называли! И хватит улыбаться! Что ты нашёл в этом всём смешного?!       Гармадон хмыкнул и непринуждённо протянул:       — Знаешь, мне кажется, у тебя появился очередной комплекс с этой историей с «новыми ниндзя», лидер. Ты слишком уж многих вещей в этой жизни боишься.       — Не много ли тебе кажется?!       Гармадон расплылся в своей любимой я-читаю-тебя-как-открытую-книгу улыбке и пожал плечами. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что Ллойд теряет границы дозволенного, и уже не стесняется прямолинейно и агрессивно ему отвечать, но никак на это не реагировал.       В этом и смысл.       — Ты обо мне ничего не знаешь, ясно?! — правильно расценив его выражение лица, напал он. — Не знаешь и никогда не знал! Мне плевать, чего ты добиваешься, но, если ты продолжишь меня выводить, я не постесняюсь тебя ударить, держи в уме!       Тот открыто усмехнулся. Ну да, ударит, как же. Ему бы эту уверенность в себе в день битвы в Криптариуме — может, на одну болячку на всю голову стало бы меньше.       — Ну, в этом вопросе я точно осведомлён, — его голос угрожающе становится ниже, а издевательская ухмылка превращается в самый настоящий оскал. — Ты боишься быть слабым, быть искренним, потому что каждый раз думаешь, что тобой кто-то может воспользоваться.       — Перестань, это всё бред, — противится Ллойд, тоже пытаясь звучать запугивающе. Не выходит.       — Потому что тобой пользовался я, пользовалась Харуми, и ещё, кажется, сотни и тысячи людей. Ты же такой хороший, доверчивый мальчик, который всегда готов прийти на помощь тем, кто в ней нуждается. И как больно становится потом, когда они же, жертвы обстоятельств, пытаются воткнуть тебе нож в спину.       — Ты слышал меня?!       Ллойд чувствует, как внутри что-то рвётся с каждым новым словом. Отец прав. Прав во всём — но ниндзя ненавидит эту правду. Он не хочет её слышать, не хочет сталкиваться с ней вновь. Не хочет быть тем, кого описывает Гармадон.       — Ты хочешь стать злее, грубее, хочешь иметь право расправляться со всеми, кто делал тебе больно, кто не принимает твоего могущества, — читает тот его мысли. — Но не можешь, потому что боишься, что от тебя отвернутся все, кого ты любишь.       — Хватит! — просит он, чувствуя, что что-то идёт не так. Что-то происходит.       Ему больно. Он хватается за голову, прикусывает губу, чтобы не взвыть от этого ощущения, но отец не останавливается и тогда.       — Ты боишься остаться один, остаться бесполезным мусором, о котором вскоре все забудут. Забудут, как мама, когда оставила тебя совсем одного в интернате для трудных детей и ни разу за несколько лет не пришла навестить!       — ЗАТКНИСЬ!       Ллойд кричит неожиданно громко. Так, что начинает першить горло. Крупно дрожит, пытается дышать, но не выходит.       Через секунду из ниоткуда появляется фиолетовый туман и всё проходит. Проходит боль, проходит дрожь и чувство неуправляемой паники. Не проходит только злость.       — А говорил, что не получится, — гордо усмехается Гармадон и тоже перевопрощается в форму Они. Резко берёт Ллойда за руки и чётко произносит: — Сейчас ты повторишь за мной слова, и мы уснём. Я без понятия, что ты увидишь там, внутри, но если не хочешь повторения подобных диалогов, как у нас сейчас случился, найди способ вернуть мне воспоминания. И ещё: ты никому не расскажешь, что там было, понял?       — А…?       Ллойд ничего не понял. Только почувствовал, что его нагло обманули, и он, похоже, всё-таки смог принять форму Они.       — Тогда начинаем, пока ты держишь её.       Так вот, к чему был этот разговор. Какой же он тогда всё-таки тормоз — зачем бы ещё отцу понадобилось с ним сейчас ругаться, кроме того, чтобы вывести его на эмоции и дать возможность перевоплотиться? Может, Гармадон тогда зря ему раньше сказал, что он не дурак?..       — Maiores, magni Oni, cor et mentem aperi ostium… — начал тот, закрыв глаза.       — Maiores, magni Oni, cor et mentem aperi ostium… — повторил Ллойд максимально похоже, хотя язык, на котором говорил отец, был ему не знаком.       — …cum conscientia coniungamus et secreta animarum nostrarum cognoscamus.       Их руки загорелись фиолетовым светом, ниндзя почувствовал жжение и усталость. Тогда он решил тоже закрыть глаза, решив, что это чувство и есть то, чем должно сопровождаться заклинание, и лучше на нём сконцентрироваться.       — …cum conscientia coniungamus et secreta animarum nostrarum cognoscamus.       Гармадон вздохнул, видимо, окончательно решаясь впустить сына в свою голову. Прочистил горло и произнёс:       — Obsecro Garmadon. Obsecro Lloyd.       — Obsecro Garmadon. Obsecro Lloyd.       Когда последние слова были произнесены, они уснули.       Дальше только вглубь.