Сердце о нас вспомнит

      Первым, что почувствовал Ллойд, когда только открыл глаза, была жуткая головная боль. Наверное, впервые в жизни она ощущалась так необычно: его череп будто поместили под металлический пресс и облили большим количеством кипячёной воды — примерно час назад. А сейчас, по прошествии времени, всё, что от него осталось, прератилось в отвратную бесформенную кашицу и пыталось функционировать максимально адекватно. Не выходило.       Вторым было замешательство. Как только он поднялся в сидячее положение, к нему пришло внезапное осознание того, что с его телом что-то не так. Оно было длиннее, чем обычно. У него было ровно на две руки больше, чем нужно среднестатистическому человеку, а голову утяжеляли длинные рога.       Ллойд не перевоплотился обратно — и эта мысль заставила его удивлённо проморгаться и осмотреть своё тело вновь. Ведь он совсем не чувствовал себя как Они.       В его сознании навсегда отпечаталось, какого это, быть несущим гибель: такое тяжёлое, бурлящее чувство обжигает грудь, где глухо и напуганно колотится сердце, пытается пробится сквозь рёбра и вырывается через руки адским пламенем. В форме Они почти невозможно думать — ты либо стираешь всё, что встаёт у тебя на пути, либо теряешь возможность её поддерживать и превращаешься обратно в человека. Это главный её минус, а так же главная причина, по которой Ллойд не хотел иметь с ней дела. Ненадёжно.       Но так было обычно. Так было, когда он чуть не потерял контроль в заточении Харуми, так было, когда он атаковал Оверлорда. А сейчас — ничего. Очень странно.       — Допустим, я могу находиться здесь только в таком виде, — проговорил ниндзя негромко, потирая виски и благодаря Первого Мастера за то, что от Они в нём сейчас остался исключительно внешний вид. В любом случае, видимо, так надо.       Он осмотрелся. Третьим чувством было что-то, что Ллойд смог описать для себя как разочарование на грани с иронией. Смех сквозь слёзы.       Вокруг было пусто. Пусто и темно.       В голове его отца — пусто и темно.       Вырвался нервный смешок. Хорошо, что Гармадон предложил ему эту идею, но ещё было бы просто идеально, если б он к тому же объяснил, что делать. Ах, да. Учитывая такой вид его подсознания, вероятно, это непосильная для него задача.       — Угомонись, — одёрнул он себя от сарказма, посмеиваясь. А следом закатил глаза — звучит как отец, просто отлично.       Конечно, он не надеялся увидеть здесь парк аттракционов — ровно также, как и табличку с надписью: «Ллойд Гармадон может разблокировать воспоминания своего отца вот здесь», но и звенящей пустоты он тоже никак не мог ожидать. Отец сказал, что он разберётся, Ллойд поверил. Дальше что?       — Эм… Эй?       Как нелепо кого-то звать в месте, где никого нет. Ллойд обречённо вздохнул и поднялся на ноги. Дополнительные руки дико мешали это сделать, — и вообще ощущались странно, как пришитые, — но от того, что данное обличие порядком добавило ему сил, он сумел встать совсем без их помощи.       Вопрос не исчез, ничего не изменилось. Ллойд скрестил руки на груди — случайно все четыре — и неторопливо покрутился вокруг своей оси. Только когда у него закружилась голова, он понял, что делает это слишком долго. Ничего нового.       — Ээ… Отец? — позвал он, надеясь хоть на что-то. Вдруг он слышит его? — Отец?.. Гармадон!       Сумасшедший ветер, появившийся из ниоткуда, чуть не сбил его с ног. Ллойд начал в панике крутить головой, дико испугавшись, что сделал что-то не так и всё испортил, но это не возымело никакого эффекта. Он почти перестал дышать. Ветер не прекращался, толкая ниндзя холодным потоком со всех сторон сразу, и ему захотелось обнять себя, чтобы устоять на ногах и хоть немного согреться.       Дальше стало только страшнее: поток ветра в один момент словно обрёл осязаемость, окрасился в разные цвета и тонкими нитями растянулся куда-то вдаль, утопая в темноте вокруг. Ллойд проследил за красной и в множестве проплывающих линий совсем неожиданно смог различить расплывчатый образ своей матери.       Мисако выглядела моложе, чем он привык видеть: на её лице почти не было морщин, длинные тёмные волосы спускались волнами на худые плечи, а лёгкое летнее платье, совсем не подходящее под её теперешний возраст, отнимало у неё ещё несколько лет. Совсем не тронута старостью. Совсем как рассказывал отец: «Прекрасна настолько, что заставляла даже самого Лорда Тьмы краснеть от смущения и вести себя, словно шестнадцатилетний мальчишка, впервые познавший влюблённость».       Ллойд мог бы выдохнуть облегчённо, только увидев её нежную улыбку. Но та не улыбалась. Её губы плотно сомкнулись, обнажая обиду, она смотрела на сына исподлобья, — и, кажется, очки совсем не мешали это делать — а глаза её блеснули в темноте угрожающе. Она не была настроена дружелюбно.       — Как ты мог, Гармадон? — начала она озлобленно, обращаясь к Ллойду. Её голос звучал громко и строго, ощущался, словно острое лезвие — такой ниндзя видел её впервые. — Ты клялся мне, что всё будет в порядке. Клялся, что это никак не повлияет на нас с твоим сыном. А теперь ты приходишь ко мне в обличии тени из Преисподней и признаёшься в нужде в могуществе?       «Я забочусь не о могуществе, Мисако, — прозвучало настолько близко, что Ллойд подскочил на месте и осмотрелся. Никого. Будто это он сам говорил все эти слова. — Ты и представить не можешь, какого мне было жить с этим ядом внутри всю жизнь, так ещё и оберегать тебя, Ву и Ллойда. Теперь я смогу показать людям, что это такое. Теперь мы сможем жить в мире, в котором не будем считаться отбросами.»       — Никто не считал тебя… Тц, — она одёрнула себя и протёрла глаза под очками в раздражении. Так, будто говорит эту фразу уже в миллионный раз — и, зная маму, Ллойд был готов поверить, что это так. — Ты сам придумал, что о тебе никто не заботится. Ты сам придумал, что кому-то будет не плевать на выстроенный тобой «идеальный мир для одного» и что мы все решим слепо в него последовать.       «Мисако…» — мягко позвал её голос, явно собираясь сказать что-то ещё, но не решаясь. Она судорожно вздыхает пару раз, и, кажется, под маской раздражения всё-таки скрывает слёзы на глазах. Она постоянно так делает. Терпеть не может показывать слабость — достойно члена семьи Гармадонов.       В последние свои слова она собирает всю боль, что в ней таилась. Тогда она убирает руку от лица, тяжело вздыхает и сухо произносит:       — Ллойд будет ненавидеть тебя, когда вырастет.       А затем растворяется в воздухе, словно привидение, и красная линия исчезает вслед за ней, отчего-то вызывая неприятные ощущения в груди.       Ллойд не может оторвать взгляд от места, где она только что стояла, ощущая, как пустая после пробуждения голова постепенно начинает заполняться вопросами. Неужели этот разговор произошёл на самом деле? Неужели Мисако была способна бросить в отца такими ранящими фразами? И почему? Потому что он ушёл?       Ллойд многого не помнил о своём детстве до интерната — слишком уж маленьким он был. Однако в его памяти навсегда отпечатался момент, когда он узнал, что папа ушёл. Ушёл и не вернётся. Никогда.       Весь день до этого они провели вместе: папа смеялся и обнимал его намного чаще, чем обычно. Да и не только. Он с самой искренней и тёплой улыбкой хвалил его корявые рисунки (один из которых, как он позже признался, даже забрал с собой в Преисподнюю), заинтересованно слушал его несвязные рассказы, с любовью трепал мягкие светлые волосы — и в целом был необычно расслаблен, совсем не в своём стиле посвятив Ллойду буквально весь день без перерывов и «важных дел, на которые приходится отвлекаться».       В кровать его укладывал в тот день тоже папа. Под конец дня он стал менее разговорчивым, и мальчик стал всё чаще ловить на себе его неотрывный печальный взгляд, который тот незамедлительно скрашивал улыбкой под названием «всё-хорошо-я-просто-задумался», которой спустя десять с лишним лет очень активно начал пользоваться и сам Ллойд. Но тогда он ни названия, ни причин, конечно же, не знал — только чувствовал, что что-то идёт не так, но не интересовался, боясь того, что папа может разозлиться и уйти.       — Спокойной ночи, сынок, — произнёс он настолько тихо, как мог, лишь бы мальчик не услышал горечи в его голосе.       Когда мама укладывала Ллойда спать, то садилась на край кровати где-то у его ног, читала сказку и через время тихонько уходила, убедившись, что тот уснул — классический вариант, ничего плохого, но и интересного в этом мальчик находил мало.       Ему нравилось, когда вместо неё был папа. Папа никогда не садился на кровать, заставляя смотреть на себя снизу вверх — он всегда присаживался на колени рядом с ней и ложил руки на пушистое одеяло. Папа никогда не читал ему — он рассказывал. Иногда выдуманные истории, иногда настоящие — Ллойду одни от других не удавалось отличить ни разу, потому что всё, о чём отец рассказывал с таким блеском в глазах и улыбкой на лице, воспринималось за чистую монету автоматически. Так что в отличие от скучных маминых интонирований, Гармадон злился, смеялся, смущался — и вообще показывал намного более высокий навык красноречивости, нежели Мисако. А ещё папа любил держать его за руку в это время. Ллойд не совсем понимал, что именно он в этот жест вкладывал, но это всегда ощущалось им, словно теперь, пока он не уснёт, его защищает от кошмаров и монстров под кроватью его самый первый и самый сильный герой.       — Ты не расскажешь историю? — удивился мальчик, после чего протестующе шлёпнул кулачком по одеялу.       На самом деле, тот день полностью был наполнен историями Гармадона: из глубокого прошлого и детства, из работы (естественно, без детального описания) и жизни мастеров стихий и многими другими, но Ллойду даже этого казалось будто не достаточно — он был очень любознательным ребёнком.       Лорд в ответ усмехнулся, и в уголках его глаз появились небольшие морщинки. Ллойд предпочитал, когда он улыбался именно так — потому, что улыбка «всё-хорошо-я-просто-задумался» была несомненно красивая и не добавляющая папе лишних лет, но не… такая. К сожалению, ребёнок не знал слова «искренняя».       Гармадон аккуратно накрыл этот маленький кулачок своей ладонью и мягко объяснил:       — Уже поздно, Ллойд. Мама нас с тобой наругает за то, что уже полночь, а мы, как плохие мальчики, ещё не спим. Давай как-нибудь…       «…в следующий раз.»       Он спешно прикусил язык, осознав, что не сможет заставить себя дать это обещание. Только теперь Ллойд понимает, почему: отец знал, что следующего раза не будет. Отец знал, что видит своего ребёнка, возможно, в последний раз, и не мог даже сообщить ему об этом.       Оказалось, что Лорд Тьмы тоже бывает слабым.       — Давай как-нибудь без истории сегодня, — произносит он взамен и слышит опечаленный вздох со стороны мальчика. — Ну, не расстраивайся. Мне кажется, ты уже их все переслушал. Сегодня мне нечего тебе предложить, сынок.       Ллойд вздыхает ещё опечаленнее, надеясь, что папа всё-таки передумает и останется ещё ненадолго. Но тот, к сожалению, не обращает на эту безобидную манипуляцию никакого внимания: лишь в последний раз поправляет его одеяло, задерживает на сыне взгляд, запоминая, кажется, все черты его лица сразу, тяжело вздыхает и улыбается.       — Хорошо, пап, — сдаётся Ллойд через время, переставая дуться, и улыбается в ответ. — Спокойной ночи.       Гармадон сдерживает себя от внезапного порыва заключить сына в крепкие объятия и разрыдаться прямо здесь и сейчас, заканчивая ломать комедию — настолько хороший, настолько счастливый и солнечный у него мальчик. Нельзя оставлять его одного. Нельзя — и Лорд чувствовал себя самым беспомощным человеком в мире, понимая, что не сможет воспрепятствовать их расставанию.       — Спокойной ночи, мальчик мой, — несмотря на то, что это действие заставило его маску «всё хорошо» рассыпаться вдребезги, он позволил себе поцеловать сына в макушку. И после этого ком в горле стал настолько большим и ощутимым, что говорить стало не только морально, но и физически тяжело, так что он снова перешёл на шёпот. — Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, папа, — закрывая глаза, ответил Ллойд и опять улыбнулся, чувствуя приятную усталость и счастье в раздумиях о том, как проведёт с ним день завтра.       Но им не суждено было провести больше времени вместе.       С самого утра Ллойд завалил маму вопросами о том, куда делся папа и почему его нет рядом, настолько сильно, что она даже повысила на него голос. На удивление, он очень быстро смекнул, что она под этим имела в виду, и действительно отстал от неё, понимая, что в такое время с папой могла произойти либо работа, либо что-то настолько плохое, что ему — маленькому мальчику — всё равно никто об этом не скажет. Он был очень смышлёным ребёнком.       А день прошёл незаметно. Один, второй, третий… Папа не вернулся, а мама так и не призналась, что с ним случилось. Ллойд всё чаще и всё дольше стал сидеть на крыльце и вглядываться вдаль, надеясь увидеть там знакомую фигуру и готовясь бежать в родные тёплые объятия. Но никто не появлялся.       С тех пор Мисако часто плакала за закрытой дверью кухни, считая, что её никто не слышит и не заботится о её чувствах — но каждый раз, возвращаясь с улицы, Ллойд прислушивался к её всхлипам и тихонько, на цыпочках, пробирался в свою комнату, чтобы, закутавшись в мягкое одеяло, с тоской гадать, в чём же дело. Он даже стащил с гостиной семейный альбом, чтобы именно в такие моменты рассматривать многочисленные фотографии, где их семья ещё в полном составе. Мама, он, папа… и дядя Ву.       — Знаешь, Гармадон, мне кажется ты стал одержим своей ревностью!       Ниндзя посмотрел в сторону, откуда доносился голос. Белая линия, порой прерываясь на пути к очередному силуэту, нарисовала в воздухе образ его дяди — тоже намного моложе, чем он привык, а также намного более озлобленным. Или обиженным, кажется?       Ллойд помнил, что Ву был частым гостем в их доме — особенно после того, как папа пропал. Он помнил, как мама и дядя шушукались о чём-то совершенно секретном вдали от него, а когда он интересовался, делали вид, будто говорят о погоде или новостях.       А ещё он помнил, каким холодным взглядом отец порой встречал своего брата, когда тот в очередной раз приходил помочь Мисако с исследованиями.       — У вас буквально семья, есть сын, а ты всё ещё думаешь, что я ухаживаю за Мисако? За кого ты вообще меня принимаешь?!       Голос, принадлежащий отцу, не отвечал, заставляя Ву выходить из себя ещё сильнее. Ллойд не пытался говорить от своего лица, — кажется, это бы что-то испортило — лишь озадаченно наблюдая за поведением своего всегда спокойного и мудрого дяди, который, правда, сейчас был не очень-то мудр и спокоен.       — Она сама выбрала тебя! — Ллойд горько усмехнулся. — А я.! Да, я всё ещё люблю её. Я не хочу врать тебе, брат. Но—       «Проваливай, Ву», — отрезал голос, не давая ему шанса закончить. Дядя плотно сжал зубы от злости, сложил руки на груди — и внезапно пошёл прямо к ниндзя, преодолевая довольно большое расстояние всего за пару секунд. С каждым шагом он становился старше — и вот теперь за воротник кимоно Ллойда грубо схватил уже знакомый ему сенсей.       — Как ты мог, Гармадон?! Как ты мог так поступить с ней?! — совсем невпопад закричал он, будто переместившись на много лет вперёд. В тот самый день, когда узнал о письме… — Я и подумать не мог, что ты окажешься настолько трусливым и подлым! Ты все эти годы врал мне, врал ей, врал своему сыну, в конце концов!       «Ллойд узнал раньше вас», — ответил голос как-то непривычно тихо и безжизненно. Кажется, сейчас все трое понимали, насколько это замечание бесполезное и ни на что не влияющее, но, видимо, больше Гармадону противопоставить было нечего. Однако племянника Ву всё-таки отпустил.       — И что толку? На сколько раньше он узнал? На час?!       Он передёрнул плечами и сделал медленный глубокий вдох, приходя в себя. Импульсивность у них семейная, да.       — Нет, знаешь… — начал он наконец-то спокойно. Грубость в его голосе всё ещё читалась открыто, но агрессия с активной сменилась на пассивную. Будто вот так, за пять секунд тишины, он принял эту новость и был готов рассуждать здраво. — Ладно я. Тебе до моих чувств не должно было быть дела, возможно. Тебе и не было, — нет. Готов он явно не был. — Но и у Мисако, и у твоего сына… могла быть лучшая судьба. Они заслужили.       Ллойд почувствовал, как у него от удивления чуть глаза на лоб не полезли. Во-первых, что это? Его дядя говорит, что если бы он был на месте Гармадона, то ему с мамой было бы лучше жить? Что это ещё за признание такое, полностью обесценившее их с отцом прочную эмоциональную связь и, собственно, чувства самого Гармадона — особенно в этот самый момент? А во-вторых, его подменили что ли? Мастер Ву, которого Ллойд знает, никогда в жизни не позволил бы себе сказать ничего даже похожего на этот бред униженного и оскорблённого ухажёра!       «Я делал для их счастья всё, что мог, даже если порой выбирал неправильные пути. Я люблю их, Ву — даже если это звучит, как оправдание… Просто знай кое-что: мне безумно стыдно за то, что я сделал, но я никогда не жалел, к чему это привело.»       — Конечно, не жалел. Ты ведь не воспротивился своему эгоистичному желанию завести семью с той, что при других обстоятельствах выбрала бы не тебя.       — Но ты этого не понимаешь, верно?       Ллойд вздрогнул, когда услышал за спиной свой собственный голос. Образ Ву поспешил испариться, не уводя от него взгляда исподлобья даже тогда. После этого ниндзя обернулся, и с огромрым удивлением обнаружил, что буквально в шаге от него стоит он же сам — в родном кимоно и с таким… незнакомым выражением лица.       Неужели он так выглядел, когда злился? Так холодно и твёрдо, но так обиженно и уязвимо — даже ярко-жёлтый цвет линии и его образа не мог смягчить это. Парень перед ним заметно дрожал — и судя по всему, от злости: Ллойд прекрасно помнил, какие слова должны сейчас прозвучать. И внезапно он почувствовал… стыд? С чего бы это вдруг? Он же был прав тогда!       — Ох, это бесполезно! Ты никогда этого не поймёшь! Ведь тебе плевать на всех, кроме себя!       «Каждая потерянная секунда может стоить нам выживания!»       Ллойд зажмурился.       — ЖИЗНЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЫЖИВАНИЕ!       Дядя так говорил. Да и в общем-то это правда — но почему-то теперь она вызвала только ужасный дискомфорт.       Ну, или дискомфорт у него вызывал сам факт того, что он так просто и буквально с полтычка накричал на собственного отца. Да ещё и… так. Только со стороны он смог услышать, насколько отчаянно в тот момент звучал — кажется, в тот день у него аж до следующего утра сел голос, но оно было к лучшему. Он не хотел ни с кем говорить, он хотел отдохнуть.       Харуми, отец, «смерть» друзей, «Сопротивление», теперь ещё и Они — этого всего было слишком… много. Невероятно большое количество ужасных событий случилось буквально друг за другом, и Ллойд, насколько он мог помнить, уже даже погибнуть не боялся — на том свете у него уж точно вышло бы спокойно поспать, не думая о том, что крышу над головой может проломить каменный гигант, или о том, что отец решится снова нажать подписанную пятью словами кнопку на мостике, и зелёный ниндзя вместе со всей своей семьёй вмиг окажется не больше, чем лепёшкой на земле. Битва с Они была одной из тех битв, когда ты сражаешься за победу не ради высшей цели или банального, но так полюбившегося его отцу выживания, а ради того, чтобы это всё наконец-то скорее закончилось и можно было забыть о всех последних событиях, как о страшном сне, который больше никогда не приснится. Поэтому он ненавидел всё, что происходило во время неё, самой чистейшей ненавистью.       Плюс он узнал, что сам является потомком этих… несущих гибель. Чудовищ.       Теперь каждый раз, что он смотрел в зеркало, превращался в получасовое рассматривание собственных небольших клыков, размера и разреза глаз, формы лица, цвета кожи и всего, что только можно, — лишь бы всё ещё не найти в отражении изменений, приближающих его внешний вид к виду Они. Лишь бы убедиться, что он всё ещё не стал одним из этих монстров. Потому что…       — Потому что я не хочу стать тобой! — только сейчас он открыл глаза снова, довольно сильно удивлённый, что после последней реплики его образ не растворился, а продолжил эмоционально с ним говорить. — Вот мой самый главный страх: стать таким же, как ты! Ведь тебе нет дела ни до кого и ни до чего!       Ллойд Монтгомери Гармадон — зелёный ниндзя, герой и спаситель всея Ниндзяго, мастер кружитцу, лидер их команды и «Сопротивления». Он не имеет права на то, чтобы ни с того ни с сего стать злодеем. Он и не хочет, в общем-то.       «Никогда не хотел», — такого мнения об этой ситуации он теперь придерживался. Кажется, Ллойд помог серпентинам выбраться из заточения и строил своим будущим друзьям козни аж в прошлой жизни — по сути, он вообще плохо помнит, что именно им двигало, кроме восхищения отцом и попытки ему соответствовать. Наверное, ничего — но признавать это вдруг стало ужасно неприятно. Поэтому он просто пустился в отрицание. Всегда работает, когда надо обмануть не всех вокруг, а себя — полезнейший навык для его жизни.       Что в его голове всю жизнь значило «стать как папа»? Сначала, очевидно, стать злодеем — и с этой задачей он успешно не справился, поскольку мотивация у его отца была довольно… специфичная. Гармадон стремился построить утопию на троих: на себя самого, жену и маленького сына, где они будут чувствовать себя хорошо, но забыл о том, что это у него проблемы с окружающим миром — у Ллойда с мамой нет. Плюс большую часть «злодейских поступков» вызывал яд Поглотителя, который мальчику, слава Первому Мастеру Кружитцу, не передался по наследству — это и невозможно.       Потом, когда папа стал сенсеем, это, конечно же, значило стать таким же сильным и умным. Хотя, сказать по правде, Ллойд ненавидел учиться мастерству ниндзя — это оставляло яркие синяки на его бледной коже, на утро ежедневно болели все существующие в его теле мышцы, и вообще Гармадон, в отличие от мастера Ву, безжалостно гонял его чуть ли не до потери сознания, сдаваясь, только когда сын взаправду начинал валиться с ног. Отец вообще не любил жалеть его на территории додзё. Они были мастером и учеником с самого рассвета и примерно до обеда, а всё остальное время — наконец-то семьёй, со своими шуточками, мелкими бытовыми проблемами, тёплыми объятиями и разговорами.       А потом папа умер. Нет, он совершил героический поступок, а убил его Ллойд сам — сначала отправив в этот чёртов мир Проклятых, а потом не остановив Нию, пока она не похоронила Высочайшую в паре метров от Стикса.       Вот тогда он и решил, что не хочет быть таким, как отец: когда сравнивать их двоих принималась любая малявка на улице, а история жизни родителя открывала для его взора всё более и более неприятные подробности. Ллойд просто устал, что его воспринимают исключительно как Гармадона-младшего, который обязан повторить историю оного с точностю до мельчайших деталей — особенно учитывая насколько они разные.       Или нет?       Парень напротив смотрел на него так же сурово, как отец перед тем, как швырануть в стену и оставить мизерный шанс на выживание — умышленно, чтоб заставить помучиться. Парень напротив всем своим видом показывал, как же он устал от всего, что делает, и в особенности от своего родителя, глазами которого Ллойд смог поймать на себе собственное обжигающее презрение. Парень напротив способен превратиться в Они и уничтожить всё вокруг, если хорошенько вывести его из себя — хотя он и без трансформации способен, просто сдерживался, опасаясь последствий.       «Это неправда!»       — Скажи мне, что тебя волнует? Хоть что-то!       Ллойд отвёл взгляд от своего образа.       Цветок по имени Кристоферн, девушка по имени Харуми, что стала ему как дочь, Винни из НГТВ… В этом списке не было места лишь ему, родному сыну, — может, тогда он зря вообще сюда пришёл?       — Каждый раз, когда я полагаюсь на тебя, ты меня подводишь. Больше ты мне не нужен!       Больше ты мне не нужен. Смешно.       Это он отцу больше не нужен. В этом и заключается вся горькая, неприятная правда, виснувшая в воздухе неловкой тишиной каждый раз, когда они встречались взглядами. От него отказались. Буквально отшвырнули от себя. Это грабли, которые уже давно разбили ему лоб, но на которые он, как упёртый баран, всё равно продолжал наступать снова и снова, не признавая поражения.       Отец ненавидит его — отца ненавидят все. Так он видит свою семью: жена, которая не понимала и не принимала его попыток сделать их жизнь лучше, брат, влюблённый в неё и критикующий Гармадона за сам факт его непохожести на нормальных людей, и сын… который, кажется, тоже перестал понимать его действия, предпочитая начать показывать зубы в ответ на любое слово в свой адрес — даже если оно не было обидное. Чувствовал ли отец себя чужим среди них?       «Судя по тому, что все воспоминания, что у него о нас остались, выглядят так, то да. Ещё как», — вздохнул Ллойд, снова осматриваясь. Парень напротив исчез незаметно — и слава Первому Мастеру. Если бы ему пришлось смотреть на себя такого дольше, его бы точно стошнило.       Ветер тоже наконец успокоился, оставляя ниндзя в пустоте и безнадёжности снова. Теперь тишина ощущалась приятно, но тяжесть на сердце не давала насладиться ей сполна — хотелось забиться в угол и долго плакать. Отсутствие углов пришлось очень некстати.       Ллойд плюхнулся на пол и сел, скривившись в три погибели, в позе лотоса — увидел бы отец его осанку… ничего бы не сказал. Он видел. Ему всё равно.       — Вот так птенцы учатся летать, да, папа? Для этого нужно шагнуть в пропасть и остаться там в одиночестве, — парень улыбнулся совсем не весело, слыша, что голос его растворяется в пространстве вокруг, словно он находился на дне океана. — Но ведь если бы тогда он не смог расправить крылья, его бы спас его отец. А меня…       Сознание подкинуло ему воспоминания об энергетическом драконе — весьма неожиданно, ведь к его использованию ниндзя не прибегал уже, наверное, больше двух лет. Вот это правда было похоже на то, о чём он только что сказал, — хотя изначально фраза не должна была иметь прямой смыл — ведь Ллойд прекрасно помнил, сколько раз пришлось падать, пока он учился на нём летать. Загвоздка лишь в том, что он в итоге и не научился.       Как-то не сошёлся он характером с собственной стихией. Она очень странно могла реагировать на его сигналы и эмоции, и поделать с этим было решительно ничего нельзя: не будешь же ты объяснять зелёному свету, что, когда хозяину страшно — это ещё не повод пропадать у него из-под ног на высоте пары тысяч метров над землёй и не появляться обратно. Справедливости ради, случались такие «недопонимания» не так часто. Но страх за жизнь увеличивал вероятность с каждым новым полётом.       С Ультрой было проще. Ультра реальный — и это имело только два минуса, с которыми, впрочем, уживаться было куда легче, чем с этим нестабильным сгустком энергии: он занимал слишком много места и его надо было кормить. Этого дракона Ллойд любил очень сильно — за время, что они провели вместе, он успел обсудить с ним все проблемы своей жизни, будто тот мог его понимать, полетать на нём, наверное, над всем Ниндзяго и в общем привязаться. Ультра стал частью семьи ниндзя, и даже спустя столько времени после ухода, его никто не забыл.       А со своим собственным драконом Ллойд всегда имел проблемы — и было решительно непонятно, почему. Отец говорил ему, что это всё от недоверия собственной стихии: возможно, в чём-то даже был прав.       — А меня бы ты спасти не смог, даже если б захотел, — он усмехнулся. — Потому что я бы тебе не позволил. Ллойд помнит, что в тот момент чувствовал неизбежное приближение смерти: в ушах свистел горячий ветер, но по коже бегали мурашки, как от мороза, земля приближалась с невероятной скоростью, и он единственный остался без надежды на спасение, вручив свой парашют отцу. Тогда он впервые шагнул в эту пропасть — и это был первый раз в его жизни, когда его выживание зависило только от него самого. Если б он помедлил ещё секунду, тот день оказался бы последним в его жизни. Но он об этом, конечно же, не думал.

« — Ты думаешь только о себе!

— Ну а ты вообще не думаешь!»

      Ллойд ещё не один раз вспоминал этот их диалог — очень точно всего двумя колкими комментариями они смогли описать друг друга, даже не хочется обижаться. Он усмехнулся.       — Я как дурак поступал, потому что ты мне очень дорог. Ты всегда был мне очень дорог, — улыбка пропала с лица, а голос дрогнул, как на зло. Опять не может сдержать эмоции. Ну что он за воин такой? — Знаешь, я, когда в Даркли жил, каждый день вспоминал твои истории на ночь. Ещё и соседям по комнате порой рассказывал, представляешь? Я их до сих пор почти все наизусть помню: про звезду, что помогла вам с дядей найти дорогу домой, когда вы в детстве потерялись в лесу, про умелого кузнеца, что был способен выковать волшебную броню, защищающую даже от самых сильных ударов, — он снова не смог сдержать улыбки, вспоминая Рея. Действительно умелый, — про весёлую дамочку, которая своими острыми шутками заставляла со смеху кататься на полу всех своих врагов и побеждала, даже не умея держать в руках меч… Я ведь, знаешь… на эмоциях тебе все эти вещи говорил. Я понимаю, почему ты злишься на меня. На меня и на маму с дядей. Но я думаю… они тебя тоже любят. И они дадут тебе второй шанс, если ты вернёшься. А если не дадут, я их уговорю, честно. Ты только…       Он вздохнул и прикрыл глаза устало, не понимая, есть ли вообще толк от того, что он это всё говорит. Он просто снова не вызывает ничего, кроме жалости — отца это способно только взбесить.       Но он больше не может держать это в себе. Пусть хоть ему самому станет легче.       — Ты только возвращайся, ладно? — Ллойд переходит на шёпот, неожиданно почувствовав неловкость от своей искренности. — А то ведь если не вернёшься и снова решишь уйти, я опять буду днями и ночами сидеть на крыльце монастыря и ждать твоего появления. Мама будет плакать, дядя обвинит себя во всём… Мы не хотим терять тебя снова. Я не хочу, папа.       Он шмыгнул носом и осмотрелся. Ничего не происходило. Секунду, две, три… От отсутствия хотя бы намёка на изменения захотелось опустить руки, — которых, на удивление, теперь стало обратно две, несмотря на то, что он до сих пор был Они — кажется, это всё бесполезно. Его не слышали, он не поможет. Отец ошибся. Финал истории.       Ллойд вздохнул и только собрался начать искать способ выбраться отсюда, когда неожиданно понял, что светится и что свет этот плавно, словно капли воска, летит по воздуху куда-то направо, образуя новую фигуру. Светлую и тёплую фигуру.       Фигуру его отца в человеческой форме.       — Папа… — не веря шепчет ниндзя и в ответ видит самую яркую улыбку из всех, что когда-либо видел. Гармадон тянет к нему руку, готовый вернуться в жизнь, которую у него отобрали, но вдруг… исчезает. — Папа, стой!       Свет огибает Ллойда, и отец появляется у него за спиной. Потом слева, снова сзади — и он всё никак не может за него ухватиться, не может остановить. А самое страшное, что в этой погоне он совсем забыл обратить внимание на то, что вокруг него из темноты начали один за другим выходить непонятно откуда взявшиеся Они и зажимать его в центре кольца, откуда нет выхода.       Они говорили что-то… Да каждый что-то своё: одни обзывали отца слабаком и трусом, другие указывали на то, что человек с его навыками не может называть себя ни мастером, ни сенсеем, третьи кричали, что его семья ни за что не примет его назад и так далее — Ллойд не вслушивался, ведь это всё неправда. Однако игнорировать то, что они приближались к нему как-то уж слишком быстро, он тоже не мог. Кто знает, что с ним произойдёт, если его убьют в голове отца? Даже если он просто проснётся, Гармадон ни за что на свете не позволит ему повторить попытку вернуть себе память.       У него всего один шанс.       — Пока один Они будет в голове другого Они, ты ничего не добьёшься. Недостаёт другой детали. Думай, Ллойд Монтгомери, — в перерывах между исчезновениями мягко произносит тот.       Что это значит? Ему нужно выйти из его головы? Ему нужно как-то снять с себя форму Они? Зачем? Он прав, Ллойд, думай!       — О чём ты говоришь? Папа?!       Гармадон появляется прямо перед его лицом, сцепляет руки в замок, убеждается, что сын смотрит на них, а не ему в глаза, словно глупый оленёнок, рассоединяет и рисует ими в воздухе круг. Заклинание Ллойд узнал сразу — это одна из простейших атак, которую он выучил её ещё в детстве, когда дядя только начинал готовить его к тяжестям судьбы зелёного ниндзя. Только вот здесь оно при чём? Кого-то надо прибить? Или дело в круге?..       Агрх, ну и почему нельзя просто сказать, что делать? К чему эта игра в пантомиму?!       Ллойд показывает наивысшую степень непонимания, и отец сдаётся. Он вздыхает и только собирается что-то сказать, как его хватает один из Они, и он снова исчезает — но на этот раз необычно. На секунду свет обретает странную форму, в которой ниндзя узнаёт драконьи крылья, а за ними и тело.       Драконьи… Драконы… Они и Драконы…       Точно!       Отец не зря назвал его по фамилии Монтгомери, а не вторым именем, как постоянно делал — ведь она не принадлежит к стороне Они! Она является частью человеческого, а значит это намёк на то, что отталкиваться надо от другого. Его сила же представляет из себя дар и наследие Дракона — к этому было заклинание! А главное, до чего дойти можно было и без стронней помощи: если Харуми призвала всё злое в Гармадоне, что обеспечило его видом несущего гибель, то его потерянные воспоминания — это недостающая часть от Драконьей стороны!       Очередная причина убедиться в том, что Ллойд — невероятный тормоз! И как сам не понял? Это же было очевидно!       Ниндзя создаёт в руках две зелёные сферы и смотрит по стронам, забывая даже удивиться тому, что может пользоваться своей энергией. Они наступают — если он не поторопится, то ему либо не хватит места, либо его убьют. Он закрыл глаза и начал вспоминать, как правильно вести руками, чтобы призвать дракона. Раньше он мог сделать это буквально за секунду — сейчас же навык был утерян настолько, что он молился родному деду, лишь бы сработало.       В воздухе появлялись новые и новые зелёные линии. Ллойд всё ещё слышал голоса — но теперь они не только принадлежали не Они, но ещё и произносили слова поддержки, признания в любви и тёплые наставления. Парень узнал даже несколько своих реплик, в том числе и тех, что прозвучали несколько минут назад, а некоторые, на удивление, оказались ему совсем незнакомы. Это заставило улыбнуться: во-первых, приятно знать, что его действительно слышали, а во-вторых, если он не узнаёт какие-то голоса, значит, это не его память подкидывает ему мотивационные речи — это подсознание его отца.       Послышался громкий хлопок ладоней, мощный всплеск энергии, и Ллойд наконец открыл глаза, встречаясь со своим старым другом лицом к лицу. Дракон попятился назад и бегло поклонился хозяину, после чего, задрав морду наверх, издал громкий злобный рык, настороживший всех несущих гибель — и, о чудо, те в страхе начали отступать! Но для них было уже поздно: Ллойд забрался на своего немаленького питомца, благодарно погладил его по загривку и с довольной улыбкой скомандовал расправиться с Они.       Те исчезали, сгорая в лучах зелёного света — даже не энергии, как ниндзя понял запоздало. Да в голове отца он, в общем-то, и был чем-то вроде воплощения света: среди чёрного и красного, среди Они и ужасных задевающих слов Ллойд представлялся ярко-жёлтой (а на данный момент — зелёной) вспышкой, такой тёплой и резко контрастирующей со всем остальным — даже когда ужасно злился. Это невероятно его радовало. Настолько, что он даже чуть ли не прямым приказом запретил страхам и комплексам ошпарить себя осознанием того, что ни Харуми, ни Кристоферна, ни Винни в голове отца он не встречал, а значит, ещё не факт, что он здесь самый особенный. Как и не факт, что он особенный в принципе.       Это не важно.       Не важно — потому, что несущие гибель растворяются от его света. Не важно — потому, что именно от места, где стоит его дракон всепоглощающая тьма начала будто отмываться и сменяться картинками счастливых моментов из прошлого. Не важно — потому что ему сейчас приветливо улыбается его папа, ненароком разглядывая результат трудов своего мальчика.       Не важно. Даже если это всё вдруг окажется сном и не сработает. Он всегда будет рядом. Он всегда будет светом, который осветит отцу путь даже в самые мрачные и запутанные времена.       С этими мыслями Ллойд улыбнулся в ответ и, снова гладя своего дракона, прошептал ему, «нестабильному сгустку энергии» (Ллойд был уверен, что теперь попадёт в ад за это небрежное прозвище), самое искреннее в его жизни «спасибо». Глаза постепенно начали слипаться, и он поддался своей усталости, засыпая.       Во имя Первого Мастера Кружитцу, только бы сработало!..