Сердце о нас вспомнит

      Ллойд просыпается медленно и неохотно. Теперь и наяву его стало преследовать это безумно противное ощущение — все мысли превратились в топлёный мёд, который всё помешивался там, внутри, тягуче, всеми силами мешая осознать, что происходит, и раздражая этим до чёртиков. Веки ощущались невероятно тяжёлыми, и открыть их так просто, как всегда, у ниндзя не вышло бы даже при всём желании. А ещё у него… совсем не было сил. В последний раз так было, когда, после битвы в Криптариуме, он проснулся у Мистаке, лишённый своей стихии. Рукой тяжело даже двинуть, не то, что поднести к лицу и прикрыть глаза от надоедливого солнца. Через пелену полуспящего сознания он всеми силами надеется, чтобы на этот раз наличие или отсутствие его энергии с этим состоянием не оказалось связано никак — не перенесёт он очередной потери своей силы, учитывая, что ей и без того понадобилась куча времени на восстановление.       Он бурчит что-то недовольно, с огромным усилием меняя положение головы — не то, чтобы от этого стало удобнее: всё-таки пол не является лучшей разновидностью кроватей — и вдруг с замиранием сердца осознаёт, что вообще-то находится в комнате не один. Должен, по крайней мере. Судя по тихому шуршанию рядом, так и есть — и судя по тому, что тот не старается замаскировать этот тихий, но навязчивый шум, ещё и явно хочет, чтобы Ллойд был в курсе. Его отец — мастер, в конце концов. Не умеет он издавать звуки не специально. Не дурак.       Это осознание вызывает неожиданный наплыв паники. Ллойд буквально слышит, как сильно и быстро начинает колотиться его сердце, как бросает в жар и как он с каждой секундой всё меньше хочет открывать глаза и проверять результат своей операции. Отец ещё и, как на зло, не подаёт голос первый, хотя — ниндзя не сомневался ни на йоту — прекрасно чувствовал его мандраж. Со страхом за жизнь же работало — а разница в них небольшая.       Он вздохнул как-то уж очень резко — нервозность не позволяла вести себя натурально — и невольно про себя заметил, что воздух в помещении сейчас был очень тёплым и сладким. Это осознание оказалось безумно необходимым его психике сразу по двум причинам: во-первых, на эту мысль можно было отвлечься и немного остыть, перед тем, как начинать разговор, а во-вторых, хороший воздух — это хороший знак!       «Ну я и придурок, всё-таки», — если б он мог, то ударил бы себя по лбу: за эти мысли не к месту и за это глупое промедление. Ну давай, Ллойд Гармадон, он ждёт тебя! Может, и правда по ту сторону тёмной пелены за тобой с родительской нежностью во взгляде наблюдает он. Он самый.       — Отец…?       Его голос звучит очень тихо и как-то даже жалобно, ломаясь на середине слова и срываясь на шёпот. Блеск. Классно начал — просто очередная причина собой гордиться.       — Хм?       Он здесь. Он смотрит на него. Он ждал.       Ллойд начал нервничать ещё сильнее. Во имя Первого Мастера, только бы его сейчас не обломали, только б не разочаровали, только бы судьба не решила по своему обыкновению жестоко над ним пошутить! Он на всё готов, заберите у него всё, что угодно — только бы не видеть этот презирающий взгляд от родителя, только бы не слышать больше от него унижений!       Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       — Оно… Ну… Сработало? — мнётся он, не стараясь звучать громче.       — Глаза решишься открыть — узнаешь.       Чёртов интригант. Усмехается ещё. Зато вроде как… это может значить «да»? Едва ли Гармадон стал бы ломать комедию, если б всё пошло коту под хвост — его бы здесь уже и не было, вероятно. И голос у него… Ллойду только кажется, или тот звучит мягче?       Ладно. Правда, больше нет смысла медлить.       Значит, момент истины.       Парень вздыхает. Последний раз помолившись, он с трудом разлепляет глаза и сначала видит только яркий свет, который тут же ослепляет его. Он шипит от боли, жмурится, но не сдаётся, изо всех сил пытаясь расфокусированным чуть ли не в ноль взглядом найти вокруг отца.       И находит. Находит пятно, правда.       Он еле как собирает в себе остатки координации, чтобы протереть глаза. Промаргивается. Смотрит снова. Не верит и промаргивается опять. Повторять третий раз не видит смысла.       «Сработало…»       — Доброе утро, мальчик мой, — улыбается он, наблюдая, как глаза у сына округляются всё больше и больше.       Это он. Это он! Это он, это он, это он!       Это папа. Это его маленькие морщинки вокруг глаз, это его тёплая улыбка, с какой он рассказывал Ллойду истории на ночь, это его взгляд, в котором сквозь отблески сожаления пробивается искреннее счастье! Он сидит перед ним. Всего в метре где-то: протянешь руку — легко сможешь коснуться. Он сидит перед ним со своей привычной прямой осанкой настоящего мастера, слегка склонившись над сыном, — видимо, убеждаясь, что тот в полном порядке, — и терпеливо ждёт его ответа.       Гармадон тоже чувствовал ужасное волнение, что не ускользнуло даже от внимания его сына. Ниндзя понимал, как тот очень хочет сделать что-то ещё: обнять его или заговорить — но медлил. Ждал. Боялся, возможно.       — Я… Наверное, сейчас это скажу, хорошо? — начинает всё-таки он и становится неожиданно печальным, отводит взгляд. Не дожидаясь ответа, продолжает. — Мне… очень жаль, Ллойд. За всё, что между нами произошло, за всё, что я тебе наговорил. Я и представить не мог, что творил тогда с тобой — с единственным, кто продолжал верить, несмотря ни на что. С единственным, кто всегда был рядом. Я… не заслужил твоей доброты, не заслужил твоего прощения. И я хочу, чтобы ты знал: ты имеешь право на меня злиться и меня ненавидеть. И я бы даже… наверное, был рад, если б ты не стал меня прощать. Но я только… хотел сказать тебе спасибо. Спасибо, что позволил к себе вернуться.       Ллойд в ответ только моргает недоуменно, словно не понял и даже не услышал, что ему только что сказали. Кажется, лишь сейчас в его голове понятия «папа вернулся» и «это правда не сон» смогли сростись воедино окончательно — так что теперь он выглядел шокированным аж во второй степени, что Гармадона даже на секунду напугало.       — И если ты всё-таки решишь не прощать меня, я хотел бы попросить кое-что. Если ты не против, — тот вздохнул. — Позволь мне хотя бы снова называться частью твоей семьи. Этого будет более чем достаточно, чтобы я—       — Папа… — поражённо перебивает его Ллойд. Затем еле как приподнимается на дрожащих руках, стискивая зубы и недовольно шипя. Отец следит с замиранием сердца. Они встречаются взглядами. — Папа!       Чуть не разбив себе нос об пол, он за секунду доползает к отцу и вцепляется крепкими объятиями, заставляя того лишь шокировано застыть с приподнятыми от неожиданности руками. Кажется, он зря распинался. Кажется, он забыл, с кем разговаривает.       Гармадон чувствует, как отчаянно пальцы на спине сжимают его рубаху и как Ллойд мелко дрожит, утыкаясь носом куда-то ему в плечо, — чтоб больше не ушёл, чтоб не забрали. «А ведь только что даже двигаться не мог», — улыбается он с необъятным облегчением и аккуратно кладёт ладонь на светлую макушку, приобнимая второй рукой.       «Сработало», — шепчет Ллойд чуть ли не лихорадочно, не успокаиваясь ни от ласковых поглаживаний по голове, ни от тихих слов о том, что теперь всё будет хорошо и переживать больше не нужно. В тот момент, когда он увидел отца снова, он почувствовал, будто от сердца отвалился огромный булыжник, срывая корку с незаживших душевных ран и маску обмана с лица — и в эту сложную эмоцию хотелось погрузиться с головой, прожить её уже наконец-то, вдохнуть полной грудью. Ллойд будто спал — потому что вокруг не было ничего, кроме обнимающих его рук. Кажется, он ничего больше не был способен увидеть или услышать. Да что там говорить, если он даже не заметил, как ткань отцовской рубахи под его глазами постепенно намокла, а сам он стал то и дело отрывисто всхлипывать?       — Мальчик мой… Сынок… — тот позвал его тихо-тихо, неосознанно заставляя Ллойда плакать ещё сильнее, чуть ли не навзрыд.       Это реакция не на его возвращение и далеко не слёзы радости — Гармадон знал наверняка. Знал, потому что они это уже проходили, и в тот раз у сына даже глаза не намокли — он был счастлив. Он болтал без умолку, вился вокруг него и улыбался так ярко, как никогда. А сейчас иначе: это облегчение. Облегчение от того, что наконец-то Ллойду больше не придётся выслушивать от отца обидных слов, драться с ним, терять близких и чувствовать себя слабым и брошенным — это боль, от которой он так постепенно освобождается. А столь невыносимую боль ему причинил как раз Гармадон.       И эта мысль, это ненарочное осознание заставило его примерить на себя роль самого провинившегося человека во всём мире. Его мальчик так надрывно плачет из-за него. Он заставил Ллойда так страдать.       — Прости меня. Прости, — теперь ком в горле образовался и у него, и пришлось проморгаться от неприятного жжения на глазах. Гармадон едва ли мог вспомнить, когда в последний раз плакал — он человек другой секты: скорее разозлится, чем покажет слабость — но здесь… что ж, когда дело доходит до его сына, всё идёт не так, как ему привычно. — Я должен был защищать тебя. Я должен был быть для тебя опорой, примером для подражания. Я должен был быть всегда рядом, всегда на твоей стороне. А в итоге сделал тебе так больно. Прости меня, родной мой. Прости, сынок. Ты у меня как яркий лучик солнца: самый добрый, самый смелый. Самый лучший. Это не твоя вина, что я всё испортил. Ты молодец. Я тобой горжусь.       Ллойд молчал, начиная постепенно успокаиваться. Тихий бархатный голос отца — хоть и немного дрожащий от слёз — будто обволакивал его спокойствием, совсем как в детстве, когда ему, ещё совсем маленькому мальчику, снились страшные сны, и он приходил в родительскую комнату, чтоб папа защитил его от монстров в темноте. Теперь, когда думать ему стало немного легче, он ослабил хватку своих объятий, не сжимая уже, скорее всего, безжалостно растянутую ткань — просто уже на автомате легонько поглаживал Гармадона по спине, как бы без слов повторяя ему: «Я прощаю тебя. Успокойся.»       Кажется, раз так, то пришла его очередь говорить.       — Мне очень тебя не хватало, папа, — хрипло начинает он, стирая с лица слёзы рукавом. — Я очень винил себя за то, что я не смог тебя остановить в тот день, придумать, как выйти из ситуации без твоей жертвы, а позже — за то, что не смог тебя вернуть. В отличие от… Харуми. Хотя я был готов в лепёшку разбиться, лишь бы снова тебя увидеть — я позволил тебе умереть, я позволил ей вернуть тебя. Вернуть тебя таким. А много лет назад я позволил серпентинам возродить Поглотителя — и ты к этому был не причастен. Так объясни сначала: за что ты извиняешься, если всё, что произошло было целиком и полностью моей виной?       Гармадон осторожно отстранился, заглядывая сыну в глаза — удивлённо и обеспокоенно. Ллойд же, будто специально, опустил голову и увёл взгляд в сторону, не прекращая свой монолог:       — Нет, правда, ты был абсолютно прав, когда назвал меня дураком. Я во всём виноват. Тебе не за что передо мной извиняться, ты всё правильно обо мне говорил. Ты прости меня.       Что он натворил… Неужели Ллойд правда поверил его словам? Неужели он на себя их примерил и совершенно незаслуженно убедился в их истинности? Его светлый солнечный мальчик загнал себя в комплексы, которые он же — родной отец! — ему навязал.       Какой же он всё-таки… Чёрствый, гнилой, бессердечный!       — Ллойд… — он мягко и почти даже не настаивая приподнял его голову за подбородок, надеясь встретиться с ним взглядом, но тот лишь нервно сглотнул и продолжил изучать пол, как будто не знал каждый его сантиметр. — Посмотри мне в глаза, пожалуйста.       Ему понадобилось две секунды и три промаргивания, чтобы наконец сделать то, о чём просил его отец — и тогда он, как на зло, снова почувствовал подступающие слёзы. Как давно он не видел глаза своего родителя: не те, нечеловеческие, красные — а эти, тёмные, красивые и родные. Ллойд встречал много людей за свою жизнь и такие глаза он видел всего у двух из миллионов: у Гармадона и Кая. Забавно, что из этих двух «особенных» один — его отец, а второй — лучший друг.       Гармадон же взгляд своего сына не только не забыл — ему посчастливилось наблюдать его каждый день. Всегда разный: когда-то в нём играют радостные зелёные искорки, когда-то он ярко горит от избытка энергии, когда-то наоборот — обессиленно тухнет. Такой взгляд, как у Ллойда был сейчас, он тоже видел нечасто — и последний раз выдался на ту самую, ранящую в самую душу фразу: «У меня нет сына». Покрасневшие белки, напряжённые брови, слёзы на глазах — такой уязвимый, такой искренний, что хочется снова прижать к себе крепко-крепко и ждать, пока он окончательно выплачет все свои обиды и успокоится, тихонько шепча ему «прости меня».       — Ты ни в чём не виноват. Совсем. И никогда не был, — уверяет он, с болью на сердце наблюдая, как после этих слов сын спешно стал стирать с щёк невольно побежавшие слёзы. — Ты не хотел ничего плохого.       — Но я сделал, — заглушается рукавом зелёного кимоно. — Ты тоже не хотел. Ты не знал. Тебя заставили. А я…       — А ты оказался достаточно сильным, чтобы справиться со мной. Лидер «Сопротивления», Ллойд Монтгомери Гармадон, — он улыбается поддерживающе.       — Лидер глупого «Сопротивления» ты хотел сказать?       — Нет. Того, что никогда не сдаётся.       Ллойд фыркнул, убирая от лица руки и снова встречаясь с ним взглядом.       — Я тебя уделал, — смеётся он, вызывая у Гармадона какой-то приятный трепет в груди. Всё-таки не бесит его ни капли ни улыбка сына, ни этот тёплый, мягкий смех, ни радостный взгляд — только приносят счастье. Как и он сам: весь, со всеми его тараканами.       — Уделал, — соглашается он. — Спасибо.       И больше ничего не надо в этом мире. И больше ничего не сделает счастливее этого короткого диалога, который с текущей секунды будет идти длинною в жизнь.       Теперь, когда есть только две искренние улыбки и счастливая развязка их истории, им больше никогда не будет страшно.       Они больше никогда не сделают друг другу больно.

***

      Закат с горы, на которой гордо и статно располагался недавно отстроенный монастырь ниндзя, был действительно прекрасен и уникален каждый день. Гармадон бы и подумать не мог, что теперь у него войдёт в привычку встречать здесь каждый — но, после того, как снова начинаешь чувствовать, хочется наполнять красотой и смыслом каждый момент, проведённый в этом мире. Заходящее же солнце имело и то, и другое. Как удачно.       С возвращения его воспоминаний и человеческого тела прошло меньше недели, а он уже ощутил, насколько счастливее стал, начав снова общаться со своей семьёй, — и в особенности, сыном — встретившись с ниндзя, что наконец-то стали относиться к нему доброжелательно и увидев Ниндзяго как поистине прекрасное место, а не город для порабощения или бездумной аннигиляции. Когда Ллойд сказал, что жизнь — больше, чем выживание, он был прав. Даже если он своровал эту фразу у своего дяди.       Сидя на сухой траве, Гармадон услышал сзади негромкие шаги — и мог бы он, конечно, ударить неизвестного по своей профессиональной привычке, но тот явно не крался и, в следствии, не вызывал подозрений. Звук довольно тяжёлой подошвы сам за себя сказал мастеру разрушения, кто к нему пожаловал — Ллойд по непонятной ему причине внезапно стал фанатом берцев и ходил в них и в жару, и в холод, и в полной уверенности, что они дополняют его образ просто бесподобно. Что ж, в чём-то он был прав, однако для ниндзя такой выбор обуви всё равно являлся более чем странным: его же за километр слышно.       — Тебя обыскались, — зовёт сын, и голос выдаёт его: улыбается.       — Зачем?       Гармадон поворачивает к нему голову и обнаруживает того в весьма необычном прикиде: волосы собраны в низкий хвостик, неаккуратно торча из-под резинки, большая бежевая джинсовка скрывала под собой бледно-зелёную майку, такого же цвета джоггеры испачкались в чём-то сером, но Ллойд явно делал вид, что в упор этого не замечает, ну и… на ногах гордо красовались чёрные берцы, конечно. У сына сегодня выходной — впервые за долгое время, так уж получилось. Увидеть его не в кимоно было даже неожиданно, но как-то правильно, по-семейному, так что тот улыбнулся от этого тёплого чувства.       — Не знаю, — пожимает Ллойд плечами расслабленно, смотря куда-то поверх отца. Скорее всего, на закатное солнце. — Поговорить, может, тебя всё-таки долго не было рядом.       Мисако и Ву были в шоке, когда увидели его таким впервые. Оно и понятно — все они уже давно потеряли надежду снова стать нормальной семьёй, из года в год запуская в небо новые небесные фонарики. Гармадон не был уверен, что его простили все — даже на контакт с ним пока с особым желанием выходил только сын — но относился к этому с пониманием. Заслужил.       — Я думаю, — пожимает он плечами тоже и возвращает взгляд к небу.       Ллойд усмехается и подходит к нему ближе, плюхаясь на землю рядом и, скорее всего, оставляя на штанах ещё несколько больших тёмных пятен. Они не смотрят друг на друга, но то, что они находятся рядом — уже достаточная причина полагать, что оба сейчас сидят со спокойной улыбкой и яркими искорками в глазах. И что интересовало их явно не солнце.       — О чём думаешь? — интересуется Ллойд, переводя на отца взгляд. Да, так и оказалось: сидит, светится, смотрит на него в ответ. Вот, экстрасенс.       — О разном. О том, что теперь с нами будет в особенности.       — А что с нами будет?       Гармадон усмехается негромко, плавным движением распускает сыну волосы и довольный треплет его по голове, пока тот возмущается.       — Ну и зачем ты… Ох.       — Тебе так больше идёт, — ненароком щёлкает его по лбу совсем не больно и всё-таки возвращает маленькую белую резинку её владельцу. Однако Ллойд не торопится восстанавливать причёку — только поправляет прядь, упавшую на лицо, укладывая её назад и рассчёсывая пальцами. Впрочем, она всё равно сразу же вернулась туда, откуда он пытался её убрать. Видимо, поэтому и начал постоянно собирать волосы. — С нами, сынок, будет всё хорошо.       Ллойд фыркает. Ну да, это он как раз-таки и знал, спасибо, пап, за откровение.       Дует ветер, и вся отросшая за два с лишним года светлая шевелюра, летит ему в лицо — видимо, ругая за этот злобный сарказм в ответ на такие добрые слова. Ллойд поворачивает голову к отцу, надеясь, что в этом положении стихия над ним сжалится и сменит направление, но становится только хуже — и Гармадон, наблюдая эту картину, заливается смехом.       — Чего ты их не обрежешь? — спрашивает он, когда ветер всё-таки стихает, и сыну удаётся справиться с волосами. — Они же мешают тебе — и по жизни, и в работе.       Ллойд закатывает глаза.       — Вы с Каем будете первыми же, кто меня за это наругает от невозможности их постоянно растрёпывать. А это предательство, знаешь ли, мирового масштаба — укоротил их однажды на свою голову, знаю.       Гармадон снова смеётся, не сомневаясь, что это действительно правда.       — Я же не налысо прошу тебя побриться.       — Поверь, пап, тут важен сам факт стрижки волос, а не длина, — он усмехнулся. — Кай мне как-то сказал, что обрезая волосы, я обрезаю наше с ним братство, потому что он меня по голове трепал ещё когда я был ребёнком, треплет до сих пор — так что я должен пронеcти их с того самого дня с честью и достоинством и обрубить, только когда буду стоять над его могилой. Как символ нашего некровного родства.       Он приложил руку к сердцу, прыская со смеху, только под конец своего рассказа, будто это правда был какой-то серьёзный диалог между ним и Смитом, что заслуживал отдельного внимания его отца. Который, кстати, закатил глаза, действительно не до конца понимая, насколько тот не шутит, и прокомментировал одними только губами: «Во имя Первого Мастера…»       — А у него есть подобное обязательство? — интересуется он даже искренне.       — Ага. До конца своих дней пронести любовь к идиотскому символизму. Непростая задача, знаешь ли, достойно уважения.       Теперь они смеются уже вместе, и Ллойду становится только веселее от тихого и короткого «какой кошмар» от своего собеседника. Тот продолжает сквозь смех уже громче:       — Я знал, что вы станете лучшими друзьями.       И это так.       Когда он, ещё будучи Лордом, впервые встретил юного мастера огня, то решил про него простое: выскочка, идиот, эгоист. До невозможности однозначные характеристики, что даже не намекали на его героическое настоящее и будущее. Тем более в роли зелёного ниндзя, о чём он так сладко грезил. К тому же, Кай разительно отличался от Рэя — как минимум тем, что был более раздражительным, вследствие — более раздражающим, так ещё и ужасным кузнецом в придачу. И резко недолюбливал Ллойда, конечно же — завистливость пополнила список его отрицательных качеств очень некстати. Но сам его мальчик, кажется, не считал Кая настолько ужасным парнем, — всё-таки в каждом человеке Ллойд способен найти что-то хорошее — что, впрочем, не мешало мастеру огня это делать постоянно и показывать тоже довольно открыто.       Он держался мнения, что Кай — дурень, просто потому что он дурень, вплоть до их первого вынужденного совместного урока. Урока, от которого и мастер, и временный ученик ожидали полной катастрофы, но который закончился, на удивление, хорошо: Кай и Гармадон смогли друг друга понять, увидели друг в друге наконец-то не набор глупых клише, а личностей — с собственной мотивацией, не всегда оправданными ошибками и заслуженными блистательными победами. Мастер огня не умел быть лучшим, но очень хотел — не только ради звания самого крутого мачо, но и чтобы защищать слабых, и особенно защищать младшую сестру. Тогда Гармадон увидел, что та черта, что он считал идиотизмом, оказалась чуть ли не самой уважаемой для него в любом человеке: стремление к победе любой ценой — даже собственной жизни.       В Ллойде вскоре он нашёл такую же — вот только сын, в отличие от своего товарища по команде, не стремился на вершину от слова совсем, даже учитывая, что у него для этого было куда больше возможностей. Но это его нежелание ни в коем случае не затмевало тот факт, что горел он тем же страстным, неудержимым пламенем, скрывая за пылом и резкостью неточности в технике и совсем уж слабые удары, что использовал он именно эту стихию, огонь, намного чаще остальных трёх, — и она поддавалась ему бесприкословно, словно родная. В таком случае, было бы логично полагать, что Ллойду и Каю на самом-то деле есть чему друг у друга поучиться. Просто они оба были слишком упёртые, чтоб дойти до этой мысли самостоятельно.       Хорошо, что продлилось это недолго. Гармадон впал в лёгкий ступор, когда незадолго до всех событий с Зейном и Ченом, узнал, что Кай и Ллойд начали немного сближаться: оказалось, что слушают похожую музыку, как-то сходили на концерт вместе, пообщались и вроде даже разошлись не просто с миром, а — представьте! — на хорошей ноте. И чем дольше мастер разрушения наблюдал за их тандемом, тем сильнее убеждался в том, что мальчики подружатся — слишком уж похожи.       Теперь же, вернувшись, он с приятным удивлением обнаружил, как сильно они друг друга поменяли — в лучшую сторону, в большинстве своём: Ллойд немного потушил Кая, сделал его ответственнее, рассудительнее и более эмпатичным, что добавило ему харизмы и как-то резко подняло в глазах Гармадона, а Кай наоборот — разжёг в Ллойде огонь, что до этого, оказывается, только безжизненно тлел, надёжно спрятанный от чужих глаз. Так что теперь сын мог и надерзить, и специально не сдержать себя от удара или откровенной грубости в ответ на неприятные слова, и даже сражался как-то по-другому: сильнее отдаваясь процессу. А ещё они всегда всё стремились друг друга защитить и выгородить — и, чтоб заметить это, даже не надо было возвращать себе человечность. Они постоянно это делают. Их крепкую дружбу — их братство — видно невооружённым взглядом.       — Братьями, попрошу, — улыбнулся Ллойд, вытаскивая отца из воспоминаний. — Названными. Это принципиально.       — Как мило, — хмыкнул он, всё ещё немного задумчиво.       Со стороны высокого дерева в паре метрах от них послышалось довольно громкое чирикание. Ллойд перевёл взгляд на источник этого неожиданного звука и обнаружил там, наверху, небольшое дупло, из которого высовывался маленький и красивый птенец: весь чёрный, но с белым клювом и красной шапочкой. «Желны», — улыбнулся он, следя, как другая птица, покрупнее, обеспокоенно размахивая крыльями, кормит своего единственного детёныша.       — Остальные улетели, — пожимает плечами Гармадон, не следя за взглядом сына, но прекрасно угадывая, о чём тот задумался. — Я видел, как их всё меньше и меньше становилось с каждым днём. Этот последний, самый слабый. Так и не взлетел, бедняга, — он вздыхает тяжело и закрывает глаза. — Жаль его, конечно: замёрзнет здесь один, когда родители его поспешат за детьми на юг, но, видимо, так наша жизнь и устроена. Кому-то не дано.       Птица покрупнее срывается с места и улетает на другое дерево, ненадолго оставляя малыша плакать в полном одиночестве. Видимо, за добавкой. Выхаживает его, заботится.       Ллойд хмыкает.       — Взлетит.       — Ну, жить захочет — да, взлетит, — соглашается мастер и тоже смотрит на эту бедную кроху в пустом и холодном дупле. — Он маленький совсем, Ллойд. У него ещё крылья достаточно не окрепли, чтоб тело в воздух поднять, и даже если попытается — упадёт и расшибётся. И тут твоя уверенность, к сожалению, не поможет. Это тоже самое, что дать малолетнему ребёнку сражаться с величайшим древним злом — глупо, бесполезно и обречено на провал. Верь — не верь, это невозможно.       «Где-то я это уже слышал», — хмурится зелёный ниндзя и следит за тем, как дальше поведёт себя отец: легко улыбнётся и превратит свои слова в шутку по своему обыкновению или посмотрит удивлённо в ответ, так и не поняв, что сказал что-то не так? Совсем неожиданно правильным оказался именно второй вариант, так что на какое-то время их милая беседа превратилась в тишину ожидания — вопроса либо от сына, либо от отца. Гармадон ещё раз прокручивает в голове то, что только что произнёс, чтобы понять, что вызвало столь странную реакцию, и к нему медленно начинает приходить осознание. Он пробегает взглядом по лицу Ллойда, а потом по одежде, — скорее всего, визуализируя на нём зелёное кимоно, — усмехается. Вот старый дурак.       — Значит, точно взлетит.       Ллойд следит за тем, как к дуплу снова возвращается птица-родитель и продолжает заботливо кормить птенца, с каким-то необъяснимым облегчением в груди. В твёрдой уверенности, что малыш справится — совсем, как он когда-то. Даже если никто не верит — он, великий герой Ниндзяго, будет.       — Что, не так уж глупо и бесполезно надеяться на маленького ребёнка, сражающегося с древним злом, папа? — подтрунивает он беззлобно.       — Если б все смелые дети становились зелёными ниндзя, в этом мире не осталось бы зла, с которым им приходилось постоянно сражаться, — пожимает плечами Гармадон, принимая свою ошибку.       — Ах да, совсем забыл, что ты мной гордишься, прости, — смеётся Ллойд снова.       Гармадон закатывает глаза и невесомо хлопает того по затылку, как бы ругая за это тщеславие. Только совсем недавно он понял, насколько важными для его сына являются слова «я горжусь тобой» — хотя тот, как «самодостаточный и совсем не нуждающийся в похвале мастер», и не особо любил это признавать. Ллойд загорался, как лампочка, каждый раз, когда эти или подобные слова проскакивали в их диалоге, а потом очень забавно прокашливался, прятал смущённо-радостную улыбку и кивал в ответ: «Я знаю» или «Да, тебе определённо стоит мной гордиться». Великих трудов Гармадону стоит сдержать себя от смеха в такие моменты — его сын вроде уже такой взрослый и серьёзный парень, герой, а в душе всё ребёнок-ребёнком. Хотя… можно подумать, что он был против.       — Не заставляй меня повторять это несколько раз, — не убирая руку далеко, Гармадон снова растрёпыват ему волосы, и следит, как тот начинает смеяться ещё сильнее, когда они все беспорядочно сползают на его лицо. — Мастер Ллойд… Никогда к этому не привыкну.       — Никогда не говори «никогда»!       — А ну цыц! Настоящий мастер должен знать, когда лучше промолчать, чтобы проявить уважение к человеку старше и опытнее него, — Ллойд закатывает глаза в ответ, кажется, совсем не обидевшись на шуточное замечание отца. — Для меня ты всегда будешь ребёнком, Ллойд, вот таким, — Гармадон указал на дупло, ожидая, видимо, сравнить своего сына с птенцом, но внезапно обнаружил, что дом в стволе дерева пустует. — А где…?       Ллойд хмыкает.       — Вы только посмотрите: настоящий мастер не заметил, как его «маленький и слабый птенец» вырвался из гнезда, — он тянется к руке отца и двигает её немного левее, чтобы теперь его палец был направлен на двух птиц, кружившихся с другой стороны обрыва. Гармадон хмурится, не доверяя своим глазам. — Я же говорил, что взлетит.       Взлетел, хотя никто не верил… Он переводит взгляд на своего сына, наблюдавшего за птичьей семейной идиллией с лёгкой улыбкой на лице и снова, как в тот самый день, чувствует исходящее от него спокойствие. И даже звуки вокруг затихают, исчезает ветер, то и дело касавшийся непослушных волос, чириканье слышится отдалённо и мягко. Это удивительно для его ребёнка — обладать таким резко отличающим от него качеством, да ещё и настолько сильным. Или это способен ощутить лишь Гармадон?       Он тихо вздыхает. «Мастер не заметил, как его птенец вырвался из гнезда»… Ллойд явно понимал, как это прозвучит — и воздействовало это именно так, как ожидалось: какое-то неприятное, ноющее ощущение появилось в груди — ощущение потерянных лет, что у них отобрала судьба и что уже никогда не вернутся. Его сын, хоть и любит дурачиться и не всегда ведёт себя достойно звания великого героя, уже не ребёнок. И теперь они оба это понимали: Ллойд был тем, кому пришлось взмыть в небеса на неокрепших крыльях, тем, кто должен был шагнуть в пропасть и тьму, чтоб своими силами подняться к воле и свету… в одиночестве. И он справился.       Кто бы мог подумать, что он справится…?       — Ему стало легче от того, что ты в него поверил, — Гармадон не может заставить себя улыбнуться, хотя искренне пытается это сделать. Тяжёлые мысли, кажется, смогли вывести его из равновесия — и даже несерьёзный тон их беседы не помогал в него вернуться. — Скоро станет совсем взрослым, сильным и очень наглым — но от того не менее обаятельным.       Ллойд хлопает глазами, улавливая, что отец не только понял параллель, но и вывернул её так, чтоб над ним подшутить. Как и всегда, впрочем…       — Я не наглый! — возмущается он.       — А я и не про тебя.       Ниндзя усмехается и наконец решает перевести взгляд на отца, чей голос показался каким-то неожиданно стихшим. И тогда с его лица тоже медленно сползает улыбка, когда он видит, как тоскливо и задумчиво Гармадон теперь тоже смотрит на резвящихся птиц. «Дурень», — укоряет Ллойд себя мысленно: всё же так хорошо начиналось, разве нельзя было помолчать?       — Сынок? — неожиданно зовёт его отец. Он мычит в ответ вопросительно и чувствует, как на его плечо аккуратно ложится тёплая рука, а в тёмных печальных глазах проскальзывает нечто столь же согревающее, хоть и совсем не ощутимое. — Спасибо, что ты есть в моей жизни. И прости, что я раньше этого не говорил. Кто знал, что у нас с тобой всё может получиться так.       Гармадон сам не заметил, как улыбнулся, увидев на лице своего ребёнка какую-то смесь потерянности, счастья и смущения в одном флаконе — прямо как много лет назад, когда…       Нет.       «Как много лет назад» уже никогда не вернётся — Ллойд чувствует это всё сейчас, сидит рядом с ним спокойный и радостный сейчас, и жить поэтому надо сейчас. Не застревая в счастливом прошлом, не жалея о безвозвратно упущенном и не мечтая о повторении того, что уже никогда не повторится. Да, это так: Гармадон больше никогда не расскажет ему историю на ночь, не поцелует ласково в лоб и не научит его рисовать карандашами полянку, голубое небо и солнышко в верхнем правом углу листочка — как и не подшутит беззлобно над его хрипением в период ломки голоса, не узнает, каких трудов ему стоило получить водительские права до шестнадцати лет и что первые в его жизни макароны безбожно пригорели, а ему влетело от ниндзя за испорченную кастрюлю. Это то, что уже никогда к ним не вернётся, эти моменты они уже никогда не проживут вместе — но повод ли это грустить?       Сколько ещё им суждено провести вместе? Пару десятков лет? год? а может, и вовсе меньше недели? — не важно. Теперь им точно дали самый-самый последний шанс, и тратить его на скорбь по ушедшему было бы самым глупым решением, которое они могут принять — поэтому не время вешать нос. Главное, что теперь они вместе — а значит, впереди ещё десятки и сотни моментов: счастливых и печальных, первых и повторяющихся, запоминающихся и совсем не имеющих значения. Впереди ещё целая жизнь, — Гармадон был уверен точно — и эта жизнь, с его сыном рядом, определённо будет намного больше, чем простое выживание.       — А ещё знаешь что?       — Что?       — Даже если птенцы учатся летать в одиночестве, — Гармадон переводит взгляд на улетающих в закат трёх желн и улыбается, кажется, самой яркой улыбкой во всей его жизни, — небесные просторы они покоряют вместе со своими родителями.       Ллойд фыркает, машет вслед птицам рукой задумчиво и ни с того ни с сего вновь заливается смехом.       — Мне перестала нравиться эта метафора, я высоты боюсь.       Гармадон усмехается и уже третий раз за этот вечер треплет его по волосам и одновременно с этим будто не специально заключает в объятия.       — Мне нравится. Будем исправлять твою фобию, мастер Ллойд.       Совсем скоро — они знали точно — солнце скроется за горизонтом, и им станет слишком темно и холодно здесь находиться, но пока этот горький момент не настал, отец и сын продолжали сидеть в не крепких, но очень тёплых объятиях, молча смотреть на медленно плывущие красные облака и думать об одном и том же, но каждый о своём.       А впереди ещё целая вечность. Интересно, что преподнесёт им новый день…?

***

если бы я только мог

научить тебя меньше злиться,

меньше нервничать и тосковать,

порвать прошлое, будто тетрадь,

поставить чувства на паузу и отдыхать,

и меньше срываться на близких.

а то жизни не хватит, чтобы перевести дух,

чтобы отойти от разлук,

забыть грубость рук,

и прочее там по списку.

я бы научил тебя собирать

осколки разбитой самооценки,

отбиваться от цепких

слов, заставляющих страдать.

научил бы подольше спать,

и не искать

тех, для кого ты, как тень.

но я знаю точно,

однажды,

придет день,

поменяются числа,

поутихнет смех —

и ты простишь их всех.

однажды

ты простишь их всех.

но этому мне предстоит у тебя научиться…