the stars went out

Однажды бессонные ночи разрезаются близостью двух тел не в больном и тревожном состоянии, а в уставшем, но тихом покое букв перед глазами. И лёд бешеного страха почти впервые не сковывает руки, мечущиеся в делах, заместо него только смешанные физическая прохлада да ментально чувственный жар от тысячи эмоций, сталкиваемых где-то на дне сознания. Олеже нужно сделать проект. Он бы, если честно, и сам со всем справился; подумаешь, выкрасть пару часов из положенных на еду и передышку меж пар, зато не придется ломкать пальцы в неловкости и тихим, едва слышным голосом просить об инициалах где-то на самом последнем листе, в углу. Нет, правда, он собирался сделать все сам и лишь твердо, бесстрашно забрать чьи-то имя и фамилию из тех, кто учился уже курсами старше, не спрашивая даже разрешения, потому что ну.. надо? Значит надо, требования препода не изменить. А то, что он не собирался делить труд вместе с этими самыми старшекурсниками, никого не касалось. Не касалось. Раньше. Потому что сейчас - книга тонет в широких, мягких ладонях, и бока пальцев красиво подсвечивает экран ноутбука. У них обоих было многое на двоих: тайна, плещущаяся на самом дне зрачков и горящая в душе, переулочная темнота с отблесками самых разных оттенков красного, сухие листья, прячущиеся у одного в бардачке машины, у другого - меж тетрадей на полке. Как оказалось, разделяли они ещё и любовь к комнатному полумраку, и пускай зрение сядет. Все одно оба в очках сидят. Олежа представляет, как эти очки бы столкнулись с самым громким на свете звуком и убили бы всю смелость, весь порыв, которому поддались бы оба. Конечно, оба; Душнов бы один просто не справился. "ты один не справишься," - вспоминается бережно прикрытое от забывчивости, заботливое настолько, что жар затопил в самом начале октября, и парень окончательно перестает понимать, где находится шрифт Times New Romans среди длинного списка витиеватых примеров. Голубой свет на пальцах - и голова совсем пуста. Антон, кажется, крайне сосредоточен; утомленность тяжелит глаза, красит два солнышка в темные оттенки, но они все ещё наполнены осознанностью и твердым сосредоточием. Видно порой, как искры воспоминания материала вспыхивают, рождают звёзды озарения, и улыбка трогает стянутые в напряжении щеки, разрезает кожу на едва заметные ямочки. Олежа бы никогда не назвал Звездочкина милым, но сейчас, когда их разделяет только холодный воздух общаги да соединяет общее, непривычное дело, тот кажется если не котом, то уж точно чем-то теплым и уютным. Почти семейным. Наверно, если бы не развод, они с Олей тоже имели бы в памяти такие вечера, когда вместе бы делали уроки за одним старым столом. И вместо карих, уложенных утром локонов Душнов видел бы напитанные летом и бабушкиными георгинами рыжие волосы - в каком там году она перекрасилась? А ещё осторожную неловкость вперемешку с комфортом заменили бы тоска по выходным, что настали бы ещё только через неделю да аромат дома, едва ли разрезаемый запахами с кухни. В комнате же пахнет только кружащим сознание одеколоном и едва-едва, слишком тонко, но ощутимо дождевой водой оставшимся даже после закрытия старого окна. То была инициатива Антона - "Замёрзнете же, простудитесь, Легсей Михалыч", и даже как-то не хотелось возразить "А вы, Антон Эдуардович?", потому как их шутливое, дружеское обращение в такой обстановке погасило любые возникшие в горле слова. Простудится.. и разница? Помогать с дипломаторством он все равно сможет, всегда сможет. Даже на смертном одре. Голубой свет сменяется на ярко-белый - мысли утекли слишком не туда, и теперь различить буквы обратно слишком трудно без увеличения листа в два раза. Предложения не сжались в непокорности, и нужно вертеть бегунком вправо-влево, но это, по правде, совсем не мешает; что угодно, лишь бы отвлечься. Сердцебиение уходит на второй план, чуть бешеное, бесконечно влюбленное, и заполоняются размышления научными терминами да перефразированными выписками с сайтов, потому как библиотечные издания с поставленными задачими вообще не справлялись. Антон-то книгу, наверно, взял, просто из любопытства; авось среди черных строк найдется что-то новое, незамеченное, но важное. Олежа сам себе кажется незамеченным, но важным. Обычно. Не сейчас. Ведь сейчас герой каждого сна - здесь. Помогает ему. Убивает свое, определенно нужное, необходимое время ради проекта, в котором от него бы потребовались разве что инициалы в конце. Не выслушавший ни одного "я сам" и положивший конец всякому чувству вины своим "мне будет интересно вспомнить старое". Похоже, за все месяцы вместе - боже, что за пошлое слово, парень, прекращай со своей романтикой, - тот тоже успел его изучить, тоже обрёл желание сохранить душевный покой. Нет, кажется, Душнов сегодня вообще не успеет ничего доделать. - Мне кажется, большего уже тут попросту не найти, - разрезает священную тишину негромкий бархат, и парень почти дёргается, резко поворачивая голову в сторону. Зря; оказывается, Антон наклонился к нему откуда-то сзади, со стороны плеча, и носы теперь на расстоянии двух галактик и пары сантиметров. Планеты сталкиваются и рушат города, разбивают тщательно выстроенные годами "нет" и "нельзя", летят обломками куда-то по внутренним органам, упокаиваются в море вытекшей из разорванных вен крови. Олежа слышал, что в такие моменты мир сжимается до размеров комнаты - или где там это обычно происходит - но ему кажется, что все наоборот расширилось до краев Вселенной, и холодное космическое пространство обжигает всю поверхность кожи, не обращая внимания ни на одежду, ни на законы физики. Какие там законы физики? Душнов сейчас помнит только один - гравитация Антона равно похороненные под страхами желания деленые на эти самые страхи с умножением на бесконечность невозможного. И числитель вновь, как в тысячи неясных моментов до этого, увеличен в сто крат. Зависимость частного от делимого: 5 класс в школе, восемь лет прошлого и одна секунда до возможного Большого взрыва в отдельно взятой школе московского общежития. Вероятность равна 0.000001 проценту. На проценты Душнову не плевать. - Думаешь? - робко отвечает Олежа, в странном онемении и невозможности отодвинуть лицо. Звездочкин медленно кивает, почему-то тоже не откидывая взгляд, пожирая золотом, наверно, все вскинувшиеся невольно мысли. Знаменатель резко подрывается и летит в стратосферу, но зависимость частного от делителя почему-то не работает. Вместо привычной математики работают логика и рациональность. Работают отстроенные за пару секунд непрерывного взгляда "нет" и "нельзя", работают неясность в сжатых на спинке кресла родных пальцах, кажется, дернувшихся в попытке подняться, и работает огромное, светящееся перед глазами красное "ОСТАНОВИСЬ". - Тогда я ставлю инициалы и заканчиваем. - Душнов выдыхает чересчур медленно, и резко падает сердце вниз, когда он ловит ответный выдох. Вера застилает глаза, туманит радужку; становится слишком трудно повернуть голову и перестать, наконец, надеяться. Но он ведь так хорошо учится. И у Антона он тоже учился - например, более твердому следованию рамок и правил. А ещё друзья не пялятся полминуты друг на друга, находясь на непозволительном обществом расстоянии. Олежа всегда учился на отлично. Разочарование в себе, мире и смерти столь велико, что добавляет усталости ещё пару грузов на мозги. Путает пальцы, меняет местами клавиши, совершенно бессовестно рушит связь между мозгом и телом. "А.Э. Звездочкин О.М. Звездочкин". Выведено 14 размеров Times New Romans, и Антон не поправляет. За свою незамеченную, пропитанную самым сокровенным ошибку Олежа краснеет уже на следующий день, пускай преподаватель даже не замечает.