the stars went out

Плечи твердые и давят теплым на свои личные, слишком худощавые в сравнении. В заполненном духотой помещении окон – две штуки; они чересчур чистые, чересчур красивые, настолько показательно правильные, что буквы в строке «учебное заведение» внутри студенческого билета обретают смысл. Элитное заведение, попасть сюда на бюджет значит автоматически признать себя либо взяточником, либо самым зубрильным зубрилой из всех. Помнится, глядя на невзрачного бюджетника в рядах ярких, но пропитанных серостью Москвы первокурсников, одногруппники сразу отнесли его ко второй категории и первую неделю приценивались, изучали скользкими словами и насмешливыми взглядами, мерили по шкале не знакомства, а полезности. Впоследствии эту полезность Олежа несколько раз ронял, от ночей без сна и собственных порывов выбраться из бескорыстной кабалы совершая глупейшие ошибки в тестах и рефератах. Преподаватели, кажется, даже внимания особого на это не обращали; зато сверстники обратили, безжалостно отыгрываясь на слабом физически студенте за каждую заслуженную тройку и двойку. А затем и вовсе вошли во вкус, кристально ясно понимая, что даже в «лучшем вузе страны» никому нет дела до тихого, почти прозрачного петербуржца с синяками на пол спины и живота. Это потом, спустя несколько месяцев, появился человек, которому дело все же было; к тому мигу Душнов уже справлялся сам, где дипломатией - забавный каламбур – а где угрозами по административной части. Детская наивность; разве можно запугать полицией тех, кто ходит с новейшими айфонами и вальяжно, почти трепетно ездит с учебы по своим квартирам где-то на окраине центра? Наверно, на этой черте характера и сошлись когда он и такой же, как и все, «богатенький мальчик» с огненно-красными всполохами запрещенных идей внутри. И опять Антон. Как будто конкретно сейчас, в процессе съемки альбома на выпускной, нет темы для мыслей важнее, чем второкурсник магистратуры. Олежа однажды читал: «в состоянии влюбленности человек не может контролировать свои мысли – в любой теме его всегда тянет на объект обожания, и проявляется это во всем и всегда». И все б хорошо, все логично, все научно объясняется.. Вот только влюбленность длится от нескольких месяцев и до трех лет, а он, кажется, висит в этом розовом флере, обрываемым только алым страхом, самую чуточку больше. И холодящий вены жар не остывал даже в тот миг, когда приходилось смывать с переносного стула следы чьей-то чужой крови. Наверно, просто на сердце ожог, оставленный холодными губами на пылающем температурой лбу. Ведь чувства начались вовсе не с разворота точеного лица, не с золотых огоньков в отражении окон, не со стальной речи на посвящении первокурсников. Не с неожиданного знакомства, не с твердого молчания в беседах по осенней дороге, не с колющего раскрытия тайны. Забота и внимание, каких по черным закоулкам и среди задымленных домов во всем этом огромном бездушном городе не сыскать. Тут же на ум приходят другие строки - "больные душой люди, росшие, будто забытые цветы, позже путают любовь с зависимостью и тянутся ко всем, ко даст им каплю необходимой воды". Вновь вспыхивает в груди отрицание - не может такого быть, ведь Душнов честно, честно-честно может прожить без Антона и день, и неделю, и ломать его не будет.. Ведь тоска не порок? Все скучают. Тем более любящие. Особенно любящие. Зависимость приносит проблемы. А он совершенно точно лишь наслаждается своими чувствами. Никакой боли. Ни-ка-кой. Молодые, скучающие, тусклые студенты вокруг резко приходят в движение, становятся в отличный от прошлого ряд; Олежу, не слишком высокого ростом, задвигают почти к самой стене, и в нос ударяют тысячи оттенков шампуней с макушек одногруппников. Привычное бессилие поднимает голову со дна души, ворчит негромко, но отчетливо, пытается растолкать запылившееся чувство собственного достоинства, мутузит слабо по коже изнутри. А снаружи – и не видно ни черта: сжатые плечи, сведенные в линию ноги, неловко пристроенные спереди ладони. Это неправильно. Это неправильно. В сознании вдруг вспыхивают, обжигают сетчатку глаза воспоминания – запах старых ламп и лака, скрипучие доски, бьющий, насквозь пробивающий свет софит. Из горла – правильно поставленные слова, и костюм потускневший неприятно колит локти, но в каждом вдохе живут и льются свобода, бесстрашие да надежда. И даже не разрезают особо мир вспышки фотоаппарата (отчетность превыше всего, даже в театре), и как-то совсем все равно на едва прикрытый гримом утренний прыщ, и на то, что поза совсем не для съемки красивая, и на то, что его кто-либо потом увидит. Ведь он хотел, чтобы его увидели. Хотел быть замеченным. Хотел оставаться алым в чужой памяти. Уже не его мысли, но, должно быть, Олежа слишком много времени провел сначала в горячей толпе, скандирующей недозволенные кричалки в угоду лидеру с маской помады на лице, а потом и в леденящем вены закутке между домов, когда в руках путается тяжелый плащ, тщетно складываемый пополам, и на двоих одно прерывистое, полное ребяческого азарта дыхание. Видать, въелось под кожу дипломаторство, вступило в химические реакции с обычным поведением, образовало осадок в виде непривычной смелости и равнодушия к миру вокруг. В виде избирательной слепоты и ощущении заложенных ушей. Олежа назвал бы это одухотворением. Антон – повышением самооценки. Одногруппники называют это наглостью, когда их разводят острыми плечами и встают в первом ряду. Мышцы лица будто выдыхают, устраиваясь в давно забытые положения, руки взлетают радостно и даже совсем не застенчиво, а вокруг вместо душного помещения с двумя слишком аккуратными окнами только бархатные бока занавеса и свет софитов вместо вспышек фотоаппарата. И улыбка в объектив больше не напуганная; ему кажется, будто он сам видит уверенность в оголенных едва лишь зубах из-под губ, и кокетливость перед невидимым зрителем в позе, и кровавый отблеск глаз, мелькнувший ненароком в отражении чьего-то телефона… Красный? Внутри падает все. Дальнейшие события идут так, будто Олежа шагает по одной тропинке, а они – по другой. Фотограф объявляет, что пересвет испортил вторую часть съемки, а времени на исправления уже нет, студенты расходятся жалобах на потраченное время, собственные руки, поднимающие за лямку сумку, едва ли не дрожат в приступе резкой паники, но никто, конечно, ничего не замечает. Свежий воздух холодного коридора опаляет легкие и носоглотку как-то ненароком, совсем незаметно, и от страшного, накрывшего с головой состояния его вырывает только чуть встревоженный голос, случайно встреченные глазами золотые огоньки. - Так и думал, что съемки вызовут у тебя трудности, - качает головой Антон, подстраиваясь под неуверенный шаг друга, и тянет руку куда-то в пиджак, тщетно выискивая спрятанное. – Держи, проголодался наверняка. Я помню, как тяжело было стоять без движения и ждать, когда все, наконец, соберутся. Дипломатор бы ни за что не пришел, вырывая крохи своего времени, ради короткой беседы о дороге из вуза. Дипломатор бы ни за что не зашел в магазин за дорогой шоколадкой, тратя личные деньги безвозмездно, ради поддержки собственного помощника. Дипломатор бы ни за то даже не вспомнил, что сегодня у четверокурсников бакалавриата должна была состояться съемка на выпускной альбом, не принял бы во внимание характер Олежи и не стал бы даже думать о том, что ему может потребоваться помощь. Дипломатор – не Антон. И Олежа – не Дипломатор. Нервная дрожь исчезает с кожи быстрее, чем пальцы касаются мимолетом руки на красивой обертке антонова шоколада.