Лунный свет

«Исчезла с реальности туманная вуаль. Отгородив меня, она жестоким жестом оборвалась, убив во мне желание стремиться, с превеликим треском: когда я понял, что это мой конец — противится Атилле помешало лишь моё безумство…»

(авторский поэтический отрывок)

***

      С того момента как я перебрался в этот город, а именно в последнюю неделю сентября, трепаная жизнью книжечка русского языка стала для меня и библией, и книжкой на ночь. За ней местные органы, которые выдали мне временные документы, услужливо отослали в районную библиотеку. А там уже явно партийная тётенька пообещала мне ещё краткую историю Р' и парочку томов откровенной макулатуры по патриотическому воспитанию (мне, к слову, двадцать семь, а не семь). С похоронно-важным видом она расписалась в одной из бумаженций своей кипы, где я, очевидно, значился, и черканула фигуристую завитушку в моём листочке с фиолетовой печатью из самой некачественной бумаги, которую я только видел.       Благо, что хотя бы книжки эти были триста раз списанные и, похоже поэтому, невозвратные: ещё одного дня в очереди я бы не выдержал.       Вышел я из комнатки, где получал эти пособия для начала жизни в Р', чрезмерно счастливый: мне осталось ещё смотаться в одно место и на этом этапе я становился фактически свободен, если не считать специальных бесед, запланированных на конец октября.       Люди из длинной живой очереди моего энтузиазма явно не разделяли, но я всё равно из вежливости попрощался с каким-то человеком с внешностью тибетского монаха у выхода. Старик крякнул что-то в ответ и долго, и внимательно проводил меня взглядом.       Уже выйдя из здания, я воспользовался тем, что книги мне возвращать не надо — подошёл к какой-то девочке, на вид ей было лет десять и, как мне показалось, самой тихой из толпы её маленьких клонов в сереньких школьных платьицах, отдал ей сложенную пополам объёмистую, по меркам подобной воспитательной литературы, памятку в мягкой обложке с большим р' флагом через всю первую страницу. Уже развернулся было уйти, но потом всё же забрал памятку из её рук и выкинул цветные странички в ближайшую урну. Оглядел свою стопочку и со словами «вот, держи лучше эту» выудил оттуда ещё одну, со скользкими листами, благо, что на этот раз без национальной символики крупным планом (да и по содержанию она выглядела более сдержанной). Девочка хлопнула пару раз своими детскими, совершенно непонимающими большими глазами и растерянно пробормотала «спасибо».       Может, девочка её прочитает, поймет что-нибудь, проникнится, и… «…не сбежит из страны, когда у этой самой страны случились неприятности, как это, например, сделал ты.» — с глубинным вздохом закончил за меня внутренний голосок. Но другой, обычно призывающий меня к благоразумию, ответил решительнее, напомнив мне, во что превратился родной квартал, в котором я, как на одной улице родился, так и прожил до последнего всю свою скромную жизнь на соседней, да как-то думать об том и перестал.       От дасады пришедших мыслей вновь захотелось заломить в тоске руки, хотя бы разнести здесь всё к чертовой матушке, что могло хоть косвенно относиться к этим травмирующим событиям. Но все же два других томика я пожалел и выкидывать не стал: во-первых, это были учебники — старенькие, убитые, но, наверняка, полезные, во-вторых, мне ещё с ними придется ходить на вечерние беседы в политехнический университет. Там же обещали нас научить уму и разуму по различным аспектам культуры Р' и истории П' (где я, собственно, и оказался). Ну а в-третьих — моё недовольство и расправа над печатной продукцией вряд-ли бы сильно изменили ситуацию. Тем более, что сейчас я предатель, и мне, как бы прискорбно это не звучало, не было пути домой. «Так, а что дальше?» — мысленно прохожусь по плану в своей голове, отсеивая неприятные мысли, точно как учили на психотерапии.       Тем временем, уже отошед от ул.Ш', где я оставил львиную часть собственных нервов в первой половине дня (время только-только перешло через полдень), и свернув от семьдесят седьмой общеобразовательной школы вниз по улице, я набрёл на живописненькое здание — один из корпусов медицинского ГУ, стенами утопающего в ярко-желтых кронах.       Вообще, здесь я решил перекантоваться пару-тройку месяцев, но пока меня не отпускало чувство, что я влип надолго: просто из-за того, что я всю зиму буду бегать по всевозможным инстанциям и просить у них миллионами справки. И ладно бы по делу, так нет же: не такое гигантское пособие мне светило. Хорошо, что больница при университете, в которой я работал, каким-то чудом ещё до конца марта платила мне, а я деньги скоренько конвертировал, так что «сбереження» у меня были, хоть и весьма скромные. Но этого вполне хватило на съем квартиры в складчину с милейшим молодым человеком — студентом Евгением; переезд с одним рюкзаком наперевес и небедствующее существование в первый месяц. Потом отыскалась и работа по специальности в онкодиспансере, и наметились какие-никакие подвижки с пособием и матпомощью.       Если резюмировать, то вся моя жизнь пошла кувырком с приездом сюда: не было ни дня, чтобы не пришлось гуглить какой-нибудь хитровывернутый закон (а я тот ещё параноик) или искать по целым вечерам на пару с Евгением название какой-то непонятной справки. Но не только. Ещё много всякого, что теряешь из виду: например, вроде мелочь, но на прощание мне теперь не говорят «до побачення». Это здорово выбивает почву из-под ног: всю свою жизнь я обитал в предместьях Матери Русских Городов, как писал Булгаков в «… Гвардии» — самом сердце родного языка и культуры. Потому я по-привычке всё ещё ляпаю «добре» какому-нибудь ваньке, который только спустя туеву кучу времени поймет что да как, а может и совсем не догадается. *       Обойдя по большой дуге пару знакомых кварталов (дальше я пока соваться побаиваюсь), подошёл к своему адресу. Здесь впервые мне стало не по себе: пока я выуживал ключи из внешнего кармашка рюкзака, тут краешком глаза заприметил в яркой листве человека. Человек сразу же стушевался и пропал из поля зрения. «Черт, неужели галлюны теперь ловить буду? Нужно поменьше новостей читать.» — с теми мыслями и проскользнул в подъезд. *       Время вечера подходит к концу, и в свои законные права вступает ночь. Иссиня-черная, облачная, ветреная. По карнизу вот-вот застучат капли: буря этой ночью кажется неизбежной. Страшная ночь.       Я тянусь к светильнику над кроватью, чтобы погасить скорее свет: не податься соблазну и не засидеться до полуночи. Раньше я всегда встречал рассвет, а теперь, оказавшись, с физической точки зрения, в безопасности, было трудно вновь приучить себя ко сну в десять. Ведь «салюты» закрепились на уровне рефлексов — если в одиннадцать вечера отгремят, то спокойной ночи, если нет — жди в четыре утра. Но что-то меня в этот миг остановило. Боковым зрением я увидел позади себя, справа у окна, высокий предмет. Зрение у меня ни к черту, поэтому огладываясь, я сразу подаюсь вперёд, чтобы убедиться в том, что мне действительно не показалось. Облегчённо выдыхаю, возвращаюсь к лампе и гашу свет, едва обнаружив на подоконнике свою кошку. Тыльной стороной ладони прохожусь ей между ушей, на кисть падает лунный свет из окна, она же сразу льнет к руке. У меня два сфинкса, вывезти я этих красавиц было непросто, но я справился, замечательные они создания, умные. А мне ещё и свезло знатно — совершенно добродушные кошки: принимают все, чтобы я не решил им дать: заботу, тепло и ласку — всего в равно-безмерных количествах. *       Утро следующего дня выдалось не менее грозным. Была суббота. Пока я собирался на дневную беседу, в окна лоджии беспрестанно бились крупные капли, а я лихорадочно вспоминал привез ли я с собой хотя бы зонт.       Уже с неделю, примерно, я посещаю вечерки́ в университете — так мы их называем. Нас всего три группы — первая, полностью состоящая из настоящих иностранцев, которые поступили в этот университет и подтягивали на подобных вечерах русский; вторая — для эмигрировавших из ближнего зарубежья, просто для профилактики патриотизма (а беседа с подобным названием-таки оказалась в моём расписании, я не шучу); и, наконец, третья — наша, олицетворяющая в своём лице весь тот сброд, что не влез во вторую, либо из позднеприбывших, что было практически равно одному и тому же. Поэтому, кстати, нам в придачу досталось ещё и самое неудобное время из возможных: дневная субботняя встреча по литературе и истории, и ещё две поздние, соответственно, во вторник и среду, отчего домой я приходил только в десятом часу.       Наш преподаватель русского языка и антологии, Иван Ольсен, оказался парнишка одухотворённый и сразу запомнившийся: неизвестно, чем он закидывался перед нашими беседами (лекциями сие не поворачивался язык назвать из-за неформальной обстановки), но на каждой был в состоянии высочайшего воодушевления. А ещё имел на голове вихрь кипенно-белых волос, что в пору сравнивать его с белой смертью в знаменитом стихотворении Бальмонта о кораблях.       Причем не имело значения с кем он имел дело — был ли это пришедший первокурсник-заочник, который только чудом не спутал учебные корпуса, или это была наша группа из девяти неруссичей, примерно половина из которых были только на первой беседе — одинаково хорошо.       Он не придирался, и много от нас не хотел: брал на простой, как красная десятигривенная купюра, интерес. Виртуозно раскладывал русский язык нам в голову, да так, что потом из аудитории все пять человек выходили на ватных ногах, включая самого Ивана Романовича.       Совершенно иначе дело обстояло с преподавателем истории. Александр Маркович спокойно гонял и студентов, и более старших педагогов, был сущей бурей, способной одним взглядом пробудить желание уйти под землю. Но самое страшное, и те, и другие, слушались его, как слушались бы грешники гиену огненную, а он, в свою очередь, ни разу не повысил голоса даже на половину тона.       Этот Александр Гойтх тоже цеплял, не так как преподы из моего универа, не так как Ольсен, но во время повествования, он являл собой яростный шторм, преображался, и эти метаморфозы были самые органичные, что я мог бы представить себе.       Ещё одну яркую университетскую личность звали Олегом — он часто появлялся, скользил в поле видимости, затем легко исчезал, как дымка в поле, и почему-то ладил с Александром-Неприступной-Льдиной. * Однажды, помню, это было уже в ноябре, в последние дни перед окончанием наших посиделок в будние дни до поздна, а сейчас, в субботу, до четырех. Я вышел из аудитории самым последним и, хотел было закрыть дверь ключом, который обнаружил в замке с внутренней стороны и сдать на вахту, но меня окликнули из приоткрытой двери напротив. Голос Олега — я заглянул.       Там, в маленькой комнатушке, которая едва вместила бы и двух человек, сидели все трое: Гойтх, Олег и Иван Романович — именно так — к первому, будь моя воля, я бы даже на полметра не подошёл: ещё ударит током; Олег Рижский же при близком рассмотрении оказался своим фрателло, но я так и не понял, какую роль он здесь, в университете, играл; а последний подсознательно ассоциировался у меня с Мессией.       Гойтх неловко примастился у окна, из которого явно тянуло сущей Арктикой, на подлокотнике куцего кресла и пил что-то из ядерно-зеленого цвета термокружки, Ольсен сидел тут же, но в самом кресле. Олег мерил комнату, мешая какую-то сладкопахнущую бурду у себя в стакане. — Будешь чаёк? — спрашивает Александр Маркович, каким-то совершенно не своим голосом, параллельно с тем буквально сползая на колени к Снежику. Лицо последнего в миг расплывается в выражении морды довольного жизнью кота. Олег же не спрашивая ответа начинает хлопотать о новой порции своего хитрого напитка, очевидно, по мою душу. Пока я следил за Рижским, меня заморил тот топлёный сахарный запах, и я предусмотрительно схватился за косяк, чтобы в ближайшую минуту не поцеловать его лбом. Другая рука, с зажатым в ней зонтом, оказалась безвольно повисшей. И именно сейчас мне начинает казаться, что я схожу с ума. Сквозь розоватую драпировку внутри головы я слышу, как о моё самочувствии справляется Ольсен или все тот же Рижский — я не помню, но смотрю я на Гойтха, который беззастенчиво берёт своего беловолосого коллегу за загривок и нежненько целует в уголок губ. Вдруг в голове проясняется, мир после розового меняется контрастно зелёным. Я ещё пару секунд ошалело смотрю всю эту чертовщину, пытаясь припомнить, какие ещё побочки есть у выписанного мне букета из пароксетина, гидроксизина и прочего в львиных количествах. — Катерина придёт? — как будто разом позабыв о госте, спросил Олег, обернувшись ко мне спиной, и, наконец, пригубив варево у себя в кружке. — А вот и она! — оживился Иван. Но все затихли. Спустя пару минут анабиоза всех участников этой странной сцены, повеяло уличной свежестью. А справа от меня появилась девушка лет двадцати. Я не стал выяснять, как Иван услышал открытую дверь с такого расстояния и как вообще всё мной увиденное интерпретировать, и надо ли. Пока девушка не обернулась, чтобы представиться, я наблюдал лишь её волосы натурального цвета красного дерева. — Екатерина Тиббель, — она подала мне свою совершенно кукольную кисть и я на автомате пожал её. Её лицо изобразилось нежной улыбкой. -…