Лунный свет

Конечно, я здорово перепугался и, как только мысли вновь стали меня слушаться, сразу и очнулся. Потому же, после слов Катерины: «никого больше не ждём?», я вылетел птицей за дверь с стойким чувством, что для полной картины в этот сатанинский кружок как раз не хватает пятого. И этот пятый — никак не я. Хорошо, что тогда ещё не было во мне подозрений, кто они такие, иначе я бы свихнулся. — Игорь Андреевич, Вы забыли свой зонт, там же проливной дождь собирается! — крикнула в след Тиббель, звук её голоса отразился от каменных университетских стен; уже после она нагнала меня у турникета и протянула трость со словами, — Берегите себя, Осинцев. * Вышел из корпуса. Уже давно стемнело. Сталь низкого снежного тумана давила сверху, оранжевые фонари штыками пронизали его, и черная трава в их свете окончательно помертвела. Я поднял лицо навстречу небу: «Снег, верно, собирается — пора, конечно, что уж…» В такую секунду всё вспоминаю слова отрывка из «Евгения Онегина», что я учил в школе, и что одолевают мою память сейчас:

«Зима!.. Радіючи, в ґринджоли

Конячку селянин запріг;

По первопуттю через поле

Вона чвалає, вчувши сніг;»

И я, чувствуя себя той самой лошаденкой, что этим вечером вкушаю снежный запах; осторожно, опасаясь наледи, пошел по темному камню плитке. Под ногами изуродованные палые листья, сырость камня. В воздухе тоже влага — ледяная, разрывающая каждую альвеолу. * Всю следующую неделю производили необъяснимые вещи — сначала, в понедельник объявил о своем отъезде Женя, который ещё в прошлую среду говорил, что пока не куда двигаться не планирует, затем, уже во вторник, выяснилось, что он свинтил с концами и возвращаться не собирается. Потом была среда, и я стал ожидать очередного подвоха, и к вечеру его получил — неожиданно мне-таки отказали в пособии и любых выплатах. Четверга я ждал почти с паническим страхом. *       Четверг десятого ноября начался в четыре тридцать две утра со срочного вызова в диспансер. Ночью моей тяжёлой наблюдаемой стало хуже и я вернулся в отделение всего через пять часов, как его покинул. Естественно, в сложившихся обстоятельствах с состоянием моей больной об отлучках на беседы не шло и речи — с двенадцати часов дня минувшего понедельника я почти круглосуточно находился в больнице.       В девять утра с тяжёлым недосыпом я выполз из отделения. Выудил свой андроид из бездонного левого кармана брюк, проигнорировал пропущенный с незнакомого номера, включил тихо-тихо джем, традиционно начинающийся семьдесят шестым этюдом Сибелиуса и оканчивающийся «звоночком» Паганини.       Ничего необычно, ничего из того, что он за время учёбы не предвидел, все потенциальные воздушные замки и так были развенчаны — с самого начала я хотел этого. *       Второй час дня. Я сижу за обеденным столом в студёной кухне, бледно-жёлтые обои в реденький цветочек, жёлтая лампа в абажуре. Гиацинтовая синь за окном.       Передо мной остывший чай с лимоном и копия истории болезни моей скончавшийся сегодня пациентки. «Екатерина Тиббель, … Катерина Тиббель…», — всё не мог я отпустить уголок бумаги с фотографией и именем девочки, — «Да где же я, в самом деле, мог слышать это имя?!» В голову лезли самые разные догадки, но ни одна ни на градус не двигала мою дедукцию, — «Тьфу, да не может быть такого! Девочку, которая умерла сегодня в одиннадцать утра от ОЛЛ — не мог я видеть её субботу, ну никак! И ведь фамилия-то не слишком распространенная, и чтобы принять её за родственника нужно много всего объяснить…» Кате ещё сегодня утром было восемь лет, она вся до невозможности крошечная; прозрачная с синевой кожа на голой голове, голубоватой молочной плёнкой прикрыты белки глаз; и везде-везде видны голубые, словно реки, вены и смертельная по своей природе сыпочка, цвета тёмного маджента, — иной я её просто не знаю, и одна из тех больных, которых зовут безнадежными. И такой исход можно было предвидеть даже не заглядывая в её карту с диагнозом. Но что, черт возьми, происходит?! Мысли мои без церемоний перебивает звонок, и я тяжело меняю позу, чтобы ответить, не особенно задумываюсь, что вообще делаю, иду в прихожую. До меня доходит только после того, как я поднимаю трубку домашнего — в голове пробегает «кто вообще вздумал мне звонить на стационарный?» «Извините за беспокойство, я звонил вам ранее, но вы не брали телефон, и предпочли не перезванивать после, поэтому я нашел ваш домашний» — услышал я и осел на пол, борясь с желанием выкинуть телефон с третьего этажа. Но, что-то мне подсказывало, что сей акт вандализма не спасет меня от человека на том конце провода. — Все хорошо? — поинтересовался спонсор моего возможного инфаркта, когда тишина затянулась. — Сколько вы хотите? — спросил я тихо, чтобы не показать на сколько дрожит голос. — Эээ, чего-сь? — не понял меня незнакомец. Но у меня начало обмякать тело и повторить реплику я, кажется, был совсем не в силах, поэтому стал ждать пока начнет говорить он, — на тринадцать тысяч рублей, вообще с хозяйкой договорился, но… — Что? — нервно дергаюсь я, брякая первое слово, что в состоянии вспомнить и воспроизвести. — Ааа, я это… я по поводу съема жилья в долю звоню, — неловко оживился собеседник, вероятно, осознав, что чуть не привел меня в состояние обморока. * В общем-то, договориться по квартире с моим новоиспеченным соседом было не трудно и я, уже совершенно успокоившись, хотел класть трубку, но человек на проводе вдруг совсем сменив голос, сказал следующее, и отчего-то волосы на загривке у меня вновь приподнялись у корней: то ли от его резко изменившегося тона, то ли от самого сказанного, — Даже не спросите, как меня зовут? Я немножко похолодел, (моё имя-то он знал!) однако ничего не успел предпринять: мужчина хрипленько засмеялся, — Не узнал? Я выжидательно молчу, точно зная, что теперь говорю с кем-то другим (а был ли вообще первый!?). А кончиками пальцев чувствую, что сейчас будет какая-то сложность. — Скажи, Осинцев, где тебя носило вчера? — начал он без дополнительных прелюдий. — Тебя не было на вечерней беседе, ровно как и восьмого ноября. Мне тут за тебя выговор пришел. Ты же не в заочном порядке материал изучаешь, верно? Мне нужно отчитаться: не сообщишь мне причину своего поведения? «Олег Рижский» — перед глазами запрыгали синие звёздочки, я их прикрыл и легко растёр веки. — Олег, ты ведь и так знаешь, почему я не пришел, — я выдерживаю паузу — Рижский тоже молчит. — Раз ты смог раздобыть номер моего домашнего, то я вообще не сомневаюсь в твоих склонностях к сталкингу, — устало обобщаю я, всё ещё не открывая глаз, из-за чудовищного жёлто-зелёного кружения, что устроили звёздочки. — Да, ты в чем-то прав, Игорь, — задумчиво тянет он. Теперь стало понятно, чем Рижский промышлял в университете: очевидно, следил за посещаемостью и формальными нашими успехами. А ещё он вел патриотическое воспитание, которое я бессовестно пропускал, но Олег Никитич отчего-то всегда миловал меня и не писал докладных. Предвосхищая мой вопрос, он добавил, — И я, не беспокойся за это, запишу, что ты пытался спасать девочку от рака крови. — Она от осложнений… — я все никак не мог сказать «скончалась» — меня накрыл бессильный гнев, но Рижский закончил мысль за меня, бросив короткое «умерла, печально». На эту его фразу я крупно вздрогнул — Рижский так просто говорил о смерти человека, что я невольно, несмотря на жуткую слабость, захотел прописать этому нелюдю промеж глаз. Я поднял руку над головой, и резанул ребром ладони воздух, легко представляя, как рассекаю голову этому ублюдку. Вдруг послышался резкий звук, как от падения чего-то тяжёлого на что-то мягкое, и сдавленный вскрик за тем. — Откуда ты…? А, ладно, мог бы и не спрашивать, — вывел я, когда преодолел очередной неожиданный приступ тошноты. — С Евгением все хорошо? — спросил я, надеясь только на положительный ответ, и игнорируя с тем болезненный вдох Рижского. — Я всё уладил, — уклончиво сообщил Олег Никитич, явно чем-то пришибленный судя по голосу. Но потом он споро попрощался. Всё ещё сидя на полу, я крутил в руках телефонную трубку. Жёлтый морок отступил, и земля подо мной успокоилась. Но при первой же попытке подняться на ноги, я схватился за голову, и мой желудок зашёлся в продолжительной судороге. * На следующий день я попросил выходной. И на следующий за ним тоже. Уже второй час слоняюсь по парку без особой цели, рассеянно загребая ногами абсолютно сухую, уже однородного цвета листву, потому как дома стены стали откровенно надавливать, грозя моей черепушке внутренним кровоизлиянием, от количества предъявленных себе же обвинений. Утро выдалось сыреньким и сереньким, но теплым. Я присел на обглоданную лавочку под дубом и вытащил из обширного кармана парки толстенькую тетрадь в жёстком переплёте, открыл. На форзаце перьевой ручкой выведены дата начала ведения и тоненько-тоненько «Осинцев», ещё рядышком маленькая и полная «И» приписана. С десяток первых страниц остервенело вырваны, в некоторых местах покалечен форзац и центральный разворот — личный дневник безжалостно бросали об пол и, кажется, не раз.       Вдохнул, морозком ворвавшийся в горло воздух, начал узким каллиграфическим почерком первую запись спустя почти пять месяцев. Мысль пришла как-то сама собой: стихотворение.       Потом открыл следующий разворот и растерянно посмотрел на бумагу, не зная, чего от неё хочу — захотелось написать о совсем недавнем случае, что случился не более и половины недели назад. Начинаю вспоминать детали, чтобы сделать запись, но они трудно мне даются, будто сами мысли смешались. *       Это был вечер среды. Он был почти обычным вечером, ровно таким, каким и должны быть для нормальных людей. Я же сидел на хромой лавочке в лестничном пролете первого этажа больницы. За окном давно стемнело, ночь была истинно синяя, только в сером свете фонарей на территории ГУЗ номер три видны уходящие верхушками в самое небо тополи, и в этот час слышны их листья.       Окно я приоткрыл на щёлочку, чтобы охладить мысли и привести в порядок сам процесс мышления, чтобы надышаться будущим ночным морозцем и обновить сознание.       Но все никак не получалось. Когда я закрывал глаза, перед мною возникали закрытые глаза маленькой Кати, что лежала в четыреста седьмой тремя этажами выше в темной комнате, чей покой берегла ясная луна. «Ведь уже ничем не смогу ей помочь» — подумал я с грустной улыбкой. Все, что я мог сделать, я уже сделал. Разрешил родственникам забрать умирающую на пару дней домой, облегчал как мог её участь сильнейшими обезболивающими, убрал лишние, уже не нужное сейчас, лечение, разрешал прогулки и встречи. Хотя и говорят, что в медицине спасать больного никогда не поздно, но чтобы делать пересадку, нужно было очнуться гараздо-гараздо раньше, хотя и не известно, помогло бы оно. «И все равно она умрет. Сегодня-завтра — это лишь вопрос времени.» — я почувствовал, что к самому горлу стала поступать тяжёлая удавка из слез и быстро закрыл веки. Но соленые капели-таки сорвались с ресниц.       После вдруг эта мысль оборвалась и появилась новая — совершенно красочная и живая. Та самая, что не давала мне покоя много месяцев — мысль, что сводила с ума поначалу, и казалась лучшем выходом сегодня. Но, если подумать, только её содержание, то действие, что я задумал, и могло мне помочь в полной мере. «Смешно, конечно, я ведь пропускаю сегодня встречу. Меня закопают, интересно?» — усмехнулся я, стараясь отвлечься от плохих помыслов. «Кстати о встречах. В пятницу на плановый в психоневрологический.» — констатировал мой голосок. «Черт, черт… Да ну его в пень.» подумал я. «Что я псих или в самом деле так болен? Можно как-нибудь пропустить — сказать, что простудился или дела неотложные или… А потом… хрен с ним, короче.» Посидев ещё несколько минут в тяжком тяготении, я вскочил на ноги, более не вынося разбирающей меня тревоги: «Дьявол! И я ведь практически перестал лечится из-за чудовищных побочек: как теперь быть? Если попытаться сейчас восстановить, то можно и того хуже картинку соорудить. Она ведь обязательно спросит: "Как лечение проходит, Осинцев? Расскажите, о вашем состоянии: были ли рецидивы или уже идём на уверенную ремиссию?" И прочее, и прочее, и прочее…»       Я так ушел в себя и в созерцание убогого пейзажа, что не сразу заметил человека рядом. Здесь этого, вынырнувшего из тьмы, мужчину я никогда не видел: он был не из персонала, но и не посетитель (ведь часы посещений у нас строго регламентированы). Но мысленно плюнув на тот факт, я приветственно кивнул ему. Он располагал к себе, тянул все моё внимание. Пришедший слабо дёрнулся в темноте лестницы в качестве приветствия. Я пригляделся, когда он присел рядом, но сумрак и недосып резали глаза — мне не удавалось его хорошо рассмотреть. Только яркие зелёные глаза с отливом в рыжую искру различались в мраке, отчего взгляд был истинно дьявольским. Одет человек был до крайности странно: в длинную и безразмерную сутану, что я было подумал, что он священнослужитель, но потом не обнаружив и намека на церковную символику и, вновь вспомнив про часы приема, отбросил это предположение. — Я знаю, Осинцев, о чем ты помышляешь, — начал он. Я замер в ожидании пояснений, но ещё с минуту мы сидели полной тишине, пока я сам не решил уточнить, — Вы о чем? — О том, что ты хочешь сделать — неопределенно махнул рукой в пустоту собеседник. Меня кольнула волна лёгкого панического страха в самое сердце, я захотел снова что-то сказать или сделать, уйти, но он опередил меня, — Игорь, ты читал когда-нибудь религиозную литературу?       Я отрицательно покачал головой и поглядел в то место, где по моим предположениям должно было находиться лицо незнакомца. — Но ты ведь, наверное, знаешь о четырнадцати основных заповедях, скажем, буддизма?       Я, уже совершенно не зная, к чему клонит мой таинственный гость, снова покачал головой, начиная ощущать себя, минимум, глупо. — Так вот, — ничуть не смутился человек, — «Самая большая утрата в жизни человека — это потеря надежды». Как думаешь, Осинцев, ты потерял надежду? — Да, — просто ответил я, даже не зная, почему решил откровенничать с ним. — Тогда скоро увидимся, я думаю, — внезапно коротко закончил он своей загадочной фразой наш странный разговор и поднялся, уже собравшись уходить. Но я окликнул его, — Вы священник? — Почти, — последовал лаконичный ответ. Тут же в его лице, от полу-улыбки до хищного прищура, пробежал недобрый огонек.       Я проводил его спину взглядом, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Потом перевел глаза на красивую, яркую вечернюю луну и стал ожидать дверного хлопка — логичного исхода в данном случае, ведь выход с лестницы на этаж был всего один, но его отчего-то все не было. *       Уже занеся руку над страницей я лишь смог поставить на чистой бумаги жирную точку, ведь мысли как-то расползались в совершенно разные стороны. С одной стороны я точно знал, что хочу написать, но с другой, как только я хотел написать фразу, у меня ничего не выходило. Причем только с изложением этой ситуации, ведь только что я переписал по памяти отрывок из любимой поэмы. А тут не выходило ни черта. Сразу хотелось начать со всего, но в итоге выходило, что написать мне не удаётся ни слова. Было ощущение, что только эту встречу мне никогда и никому не удастся поведать — ни на словах, ни в письменной форме: возможно, было что-то или в самом том свидании или в таинственном визитёре, что нельзя было познать в полной мере. Да ещё и ситуация на лестнице выглядела не по-философски интересно, но, в то же время — обыденно. «Галлюцинации — это…?» — начал мой голосок. «Да нет же, обычная встреча, и человек — ничего особенного. Это был просто поздний посетитель, наверняка, он всё-таки священник и приходил к больному. У нас, конечно, пациенты есть и тяжёлые, так что всякое возможно.» — попытался объяснить я сам себе, но в итоге почувствовал, что просто успокаиваю себя. — Черт тебя возьми, незнакомец! — воскликнул я, да так, что несколько ближайших прохожих обернулись. Яростно выдрал пустую страницу и захлопнул дневник. Сильный порыв обжигающе ледяного ветра подобрал с голого асфальта последние листья и, подбросив, повлек куда-то. Я закрыл глаза, откидываясь на спину: «Когда же это все кончится?»