Лунный свет

      Прекрасное, но с тем как будто мнимое, спокойствие охватило Александра: благополучие, которое они выстраивали годами не шелохнулось. Эта его сладкая, оплетающая мысль укрепилась с исчезновением несчастного Ингвара и, как верилось Саше, навсегда. О, сколько им эти годы принесли! И потерять все сегодня казалось Гойтху чем-то диким. По мимо всех обыденных проблем, оставались ещё и те, что откровенно говоря, поставили его в тупик. Ведь, как оказалось, Ольсен оставался в блаженном неведении обо всём, что оставалось за гранью человеческого понимания. Конечно, Саша не стал расспрашивать о его чудесном отсечении памяти и, уж конечно, не подумывал о том, чтобы рассказать ему что-то. Так они стали счастливыми. Определённо, они счастливы.       Ивар так хотел взглянуть на нарядный китайский праздник и сам на денёк-другой стать его частью, что гадать, куда они отправятся в отпуск, не приходилось.       Гойтх поднял взгляд от зелёной воды и с нежностию посмотрел в глаза Снежика, взял его за прохладную руку, приложился к ней лбом, — Пойдём. Прогуляемся за городом. Ольсен только кивнул. Уже через час они стояли почти по пояс в луговых травах.       Закатное солнце, фиолетовые облака, молодая невысокая, в сравнении с размерами, что обычно достигает, флора, далёкие обширные холмы и, наконец, абсолютное безмолвие — слышен только ветер и собственное биение крови в теле. Если при выезде из города им ещё встречались люди, припозднившиеся с сжиганием жертвенных денег и, бог знает, чего ещё, то здесь было то самое милосердное одиночество, что лечит неспокойные Души.       Тут Иван почувствовал, как сердце его кольнуло, он схватил темно-зелёную ткань праздничного ханьфу в месте, где уже начала неумолимо разрастаться всеобъемлющая боль. Его спутник в беспокойстве обернулся на тихий вскрик боли, — Всё порядке, Иван?       Но теперь Александр вновь вздрогнул: Ольсен всего в шаге от него опустился на колени, глаза его как-то угасли, а внезапная боль, кажется, не отпускала — по невозможности полноценно дышать жуткая агония разлилась в грудной клетке. Но то, что Гойтху удалось увидеть далее поразила его не меньше, чем вид Анхеля: над страдающим возвышался Осинцев, удерживая последнего неуверенной, дрожащей рукой за плечо. — Он думал, что ему все с рук сойдёт, да? — громко и нервно сказал пришедший, обращаясь скорее не к Ивару, и даже не к Александру, а куда-то в пространство позади свидетеля. Александр на эти слова инстинктивно поддался вперёд, но замирает, когда Игорь вытаскивает из-за спины длинный и, нет сомнений, острейший хлебный нож, — Ээ-нее… — предостерегает он Гойтха, проводя остриём прямо между лопаток своего заложника, — Тебя я не трону, Александр, так как ты здесь не при чем, но вот он… — с этими словами он легонько повел лезвие дальше, переходя на шею. Анхель вновь вскрикнул, очевидно, почувствовав прикосновения холодной стали. — Что? — только и смог выдохнуть Гойтх, борясь с немеющим телом при виде теряющего сознание возлюбленного, — Он ведь ничего не помнит, за что ты так с ним?! — прошептал Саша. Но Осинцев лукаво ухмыльнулся: было заметно, что он сильно волнуется, что эта месть даётся ему тяжело, но он продолжает потому, что потерял голову от собственного бессилия и собственной же безнадежности. — Пожалуйста, перестань! — снова шепотом просил Гойтх, неотрывно глядя в искивлённое в предсмертной муки лицо Анхеля. — Нет! — истерически воскликнул Осинцев, — Он натравил на меня Атиллу! Это праведный суд! — Ты не судья, а это не праведный суд, Ингвар! — попытался призвать к его разуму Александр, вскинув на того глаза, но было уже очень поздно: Осинцев размахнулся и всадил короткий клинок в спину мучимого им чуть пониже лопатки. Вышитое снежным узором ханьфу Ольсена окропилась богряной кровью, темные пятна выступили на зелени ткани, а сам он, подавившись ею, выплюнул горячую алую жидкость на траву. — Ты просто больной псих, — зло и обречённо сказал Гойтх, падая на колени перед телом любимого человека. Отчего-то ни рыдать, ни стенать не хотелось, как это показывают в фильмах, он просто опустился на землю, сгибаясь практически пополам, на последок видя, как Осинцев с абсолютно шокированным глазами отбрасывает нож, и теперь, сквозь белый шум, доносятся его истеричные и совершенно бесслезные рыдания.       Гойтх поднимает потерянные глаза на закат, потом вновь смотрит на Ольсена, провожая невесомыми прикосновениями пальцев его морщинки. «Он прекрасный даже когда умер.» Нельзя было врать себе бесконечно: за счастье нужно будет заплатить высокую цену, иначе говоря, Александр знал, что когда-нибудь это бы все равно случилось — их счастье казалось слишком совершенным, слишком зыбким, слишком…       Краем зрения он заметил, что почти в голос стенающий Игорь начал лихорадочно шарить в траве, краем сознания отметил: «Сейчас и меня… хотя, впрочем, пускай…» — Убей… — Осинцев протянул ему окровавленный нож, — Убей меня, прошу, Саша, убей меня… — Ты и сам прекрасно знаешь, что не выйдет, — не поднимая головы, ответил Гойтх, — Ты не более, чем фронтом для меня, физически живого человека. На то Ингвар выбросил орудие и разразился безутешным плачем: он выл и рыдал, то поднимаясь на ноги, то падая на мятую траву и начиная остервенело рвать то одежду, то собственную кожу на лице и шее. И тут до придавленного к, ещё душистой от тепла, земле горем Сашки дошло, что Осинцев отчаянно пытается уйти, но не может. Что-то держит, психологически привязывает его к нему или к телу Анхеля. И кажется, Ингвар и сам не знал этой закономерности, но вот Саша, бывший отчасти посвященным в суть дел ордена, о кое-чём стал догадываться. Сей акт безнравственного грехопадения был явно не призывом Духа или его извлечением — то, что обычно практиковала Тиббель — значит дело серьезнее. Гойтх стал суетливо поднимать на поверхность сознания факты, которые могли оказаться хоть сколько-нибудь полезными. «Черт, неужели Атилла и здесь свою руку приложил? Внушить доверчивому Осинцеву можно было всё что угодно…» — Успокойся, пожалуйста, теперь всё будет ровно так, как должно быть в такой ситуации, — ровно сказал Александр, поражаясь тому, что голос его изменился до неузнаваемости — стал чище, стал строже, как у врача, что объявляет страшный диагноз, — Ты будешь наказан, — Осинцев поднял свой изумлённый и измученный взгляд от земли — О нет, не смертию, а бесконечными муками совести будешь наказан. Смерть — слишком щадящая мера. Как тебе идея, ты предвидел это, Ингвар? — обратился он к затихшему, ничком лежащему в пыли Игорю. — А я, — продолжил он свои рассуждения, — вероятно, или окажусь в больнице, или в тюрьме, когда меня найдут рядом с телом, и я поведаю о невероятном человеке, что проследил и накинулся на него с кухонным ножом, — Саша сжал уже холодную руку умершего, — А, может, отдамся в руки Атиллы, как он того и хотел. Хотя, почему я загадываю? Все равно все будет так, как того захочет Атилла. Захочет убить меня — убьет, захочет в свою свиту — Тиббель призовет Дух, и я буду вынужден подчиниться, ну а если он пожелает мне долгих мучений, то, конечно, оставит меня ходить в Смертных. О, как бы я обрадовался блаженной и скорой кончине!       Тем временем непроглядный мрак спустился на священные земли Поднебесной, золото ранних всходов и чистая голубизна неба пропали, синяя тьма укрыла всех троих. Гойтх все ещё почитал смерть возлюбленного прощальной безмолвной панихидой, тихими слезами, объятиями. Александр убаюкивал нетленное тело Анхеля почти всю ночь под приглушённые, теперь уже совершенно безумные всхлипы убивица и бесконечные, абсолютно бессвязные его речи. Было понятно, что его действия напугали Раненый Дух, но также было понятно, что Ингвар не лишился рассудка — хотя уж лучше бы было так: Атилла просто бы убил его и этим бы все это и кончилось. Когда же на востоке стало заниматься утро, ему удалось уснуть, и Саша обнял их обоих — горячечное тело безумца и ледяное — любимого. Он тихо-тихо, чтобы не потревожить покоя сна и покоя смерти, что-то читал наизусть из того, что мог вспомнить, что-то из того литературного багажа, что являл порой Анхель, чтобы поддержать момент спокойствия и умиротворения или скоротать время и не затосковать.       Дальше только остатки тлеющей ночи и лёгкий ветер, что забирался в пряди волос.       Атилла пришел, как и предсказывал Александр. В пятом часу утра Дьявол вышел из пелены густой предрассветной темноты. — Пойдём, Александр Маркович, пора… * Приглушённо послышалось из соседней комнаты, — Ты где пропал, Ингвар?       Я стоял в давно опостылевшей, давно холодной комнате — моей комнате. Когда-то, при жизни, я не оценил её уюта, и она отомстила мне одиночеством сегодня. Желто-оранжевые, жгуще-яркие блики солнечного заката, отраженные окнами многоэтажки напротив, аккуратно заходили в пыльную спальню, с белыми в геометрический рисунок обоями — моё бывшее обиталище — сквозь стеклёную дверь балкона. Они не колебали внутреннего воздуха, не тревожили сердца — они сплетались с обстановкой четырех этих стен и внутренностью сознания воедино. Здесь все было также, как и в день, когда я её покинул. Хозяйка так и не смогла сдать её после — тут причину искать можно было и в Атилле, что здесь появлялся однажды, и в глупых предрассудках набожных людей, что посчитали эту квартиру проклятой после его визита.       Я стоял против полок с книгами, что мне были когда-то дороги — два подвесных яруса — ничего более, но тут кропотливо были восстановлены оплоты моей прежней, киевской, домашней библиотеки. Я бегло прошёлся пальцем по корешкам — Булгаков, Гоголь… — вытянул тонкое издание в кирпично-красном переплёте — поэма «Катерина» — обвел указательным пальцем золотистые буквы на торце — Т.Шевченко;       Но тут же положил её на письменной стол: увидел ту самую, из-за которой я здесь — трепаная жизнью книжечка русского языка, что когда-то стала мне и библией, и сказкой на ночь. Спустя много лет я пожелал забрать её, как только мы вновь оказались в Р'. Отчего-то эта никому не нужная книжонка стала тяготить мою память. Я открыл её — со страниц повеяло пылью — на пятнадцатой лежала моя записка из дневника. Та самая, которую я оставил при себе, когда шагал с пятого этажа.       В комнату вошёл Гойтх, аккуратно ступая по линолеуму, он приблизился к моему книжному алтарю, окинул взглядом и заговорил неожиданно, — Иван тоже любил читать классику, — я резко дёрнулся — Саша редко упоминал Ольсена, и упоминания эти были пронизаны бесконечной тоской по возлюбленному, но он положил свою изящную руку мне на плечо в успокаивающем жесте и мягко кивнул, — Ещё что-то возьмёшь? Я отрицательно покачал головой и спрятал и книжечку, и вложенную в неё записку подальше в недра сумки.       «А дэж вси ваши хлопци?» — по-доброму усмехнулся Александр и по длинным пальцам потрепал меня растерянного, завладев запястьем; а потом, спустя некоторую минуту, ответил сам же себе, продолжая цитировать «Белую гвардию» — «Уси побиглы до Петлюры.» — А как, кстати, тебя тот немец перед тем, как ты отозвал его Душу, обозвал, а? — спрашиваю я, чувствуя как от сдерживаемого смеха накатывают слезы. — Хильфе еманд, унрайне крафт! — похоже издав истерический вопль и приняв жалкую позу, отозвался Саша. — Ну пойдем, Нечистая Сила, нас уже ждут, — открывая балконную дверь, позвал я. Действительно, на улице уже стояли Тиббель и Атилла, Рижский же опасно пристроился на жёлтой газовой трубе. И мы вышли, воспользовавшись окном, на встречу пламенеющему закату, на встречу обещанному ночному морозу, на встречу декабрю. Чтобы уже более никогда не возвращаться в те события, что принес нам тот страшный год.

Конец.

Октябрь и ноябрь 2022г.