Лунный свет

Вечер.       Подле большого окна стоит кровать, педантично застеленная и источающая свежий аромат. От батареи идёт нестерпимый жар, который лишь перемежается с холодным завыванием ветра в оконной раме. Гойтх тихо лежит на животе, подложив под себя согнутые в локтях руки, голова его отвернута к окну, по щекам на одеяло катятся злые, безнадежные слезы. Ольсен же сидит рядом в позе по-турецки, перебирает темные волны его мягких, блестящих волос. Улица за стеклом уже погрузилась в сумеречный свет, снег в перемешку с дождем застилал раму, лепился на провода. Иван тихо-тихо, своим нежным голосом читает наизусть такие строчки:

«Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.»

(Н.Гумилев)

— Перестань, — болезненно поморщившись, обрывает его Александр, — Как будто ты хоронишь себя — не надо. Более того, ты не обязан этого делать. — Дело сделано: Атилла заполучил Осинцева — я организовал всё это, теперь же он просто выполнит моё желание. — Ради чего, Ваня? — спрашивает Александр, поднимаясь на локтях. Ольсен вобрал воздух так, будто у него кольнуло сердце, и на выдохе произнес, — Потому что мне не нужно такое существование, — с этими словами Иван берёт его руку и целует тыльную сторону ладони. — Но, вдруг, это импульсивное решение? Вдруг, однажды придёт время и ты пожалеешь о сделанном выборе? — Нет, Саша, об этом выборе я не пожалею даже лёжа в гробу. — Спасибо, — Гойтх упал в самые дорогие для него объятия. * Я не узнавал этого места: мокрая трава под ногами, высокие зелёные горы со всех сторон, как с той самой упаковки чая, их вершины терялись в облаках, а у подножий лежали белые и острые клочки тумана. Воздух неистовую влажностью пробивался в лёгкие, голова кружилась от недостатка кислорода на высоте. Но я упрямо следовал за Атиллой и Рижским. Позади шла тень, что когда-то именовала себя Осинцевым — бледный, совершенно не подходящий на себя при жизни, молодой человек с темно-русой, свободно сплетённой косой, острым лицом — вероятно, все это свидетельствует о том, что извлечение Духа произошло насильно, а от того он пострадал. Я пожелал, чтобы Гойтх не видел этого, ведь я и сам не знал до конца, что это будет; как лишают вседозволенности и бессмертия. Когда я перестану быть Анхелем, а по титулу — Белым демоном, Призраком мирной гибели, — называй как хочешь, смысл не поменяется, — всё одно: в глазах Сметных я на равне с Атиллой дьявол во плоти (что в общем-то не противоречило действительности). Глубоко потанувши в своих мыслях, хотя бы сознанием я был далеко от сюда — буквально на другом конце света.       Мы вышли к заброшенному яблоневому саду. Изящные старые деревья будут свидетелями будущего действа. — Мы почти на месте, — отрывисто произнес Атилла, когда они углубились в сад, — Ты не передумал, Анхель? Знаешь, где мы? Я поднял голову на звук своего имени. На самом деле меня накрыл страх на грани с паникой ещё когда мы поднимались по склону, но я выдал глухое «нет», даже не зная точно, на какой из вопросов даю ответ — тем этот недолгий разговор и кончился. «Но что если это действительно всего лишь секундная блаж, минутная прихоть? Что тогда?» С каждым новым шагом я проваливался в воспоминания, и мне казалось, что туманный, душащий меня влагой лес вокруг расступился, пропуская в тот тёплый, сентябрьский день, когда я познакомился с дерзким и обидчивым студентом — Сашей Гойтхом. Уже и не припомню о чем мы беседовали, когда стояли под золотыми листьями берёзы в университетском сквере. «Почти как сейчас, только май» В тот миг, я чувствую, как мои внутренности пронзает острый узел счастья. И уже потом, когда опускаюсь на сырую траву, я не отпускаю от себя это воспоминание. Да, наверное, это слишком эгоистично, проводить подобную процедуру только ради моего счастья и наплевав на последствия, включая последующие проблемы с мировым балансом пресловутого добра и зла. «Ну, ничего: будет на свете чуть больше хорошего, и чуть меньше плохого — это, ведь, в нормальном понимании, прекрасно, не так ли?»       Рижский становиться на краю и без того маленькой поляны, Осинцев же остаётся поодаль; я киваю им, зная, что вижу их последний раз. Но все так же Рижский останется талантливым иллюзионистом, способным на любое искажение кусочка реальности, на любой обман, а Осинцев, может быть, однажды примет себя, раз этого не так и не случилось при жизни Смертного, проявит на службе у Ордена или Атиллы, а Катерина — Катерина наверняка продолжит совершенствоваться в перевоплощениях и призывах Блуждающих Душ, она всегда в том была искусна — мастерица метаморфоз над обликом и Душой человеческими.       Атилла берет меня за руку и говорит коротко, — Я буду скучать, Ивар, удачи, — он остановился на секунду, но кивнул чему-то своему и продолжил, — И, да, это — К' П' — сердце и душа Кавказских гор. Лучше места для упокоения твоего бессмертного Духа и представить нельзя.       Я закрываю глаза и через мгновение все заканчивается, в голову ударяет резкий, после безмятежного леса, шум, а мир вокруг проясняется: нет ни Олега, ни Ингвара, ни яблоневого сада — все это показалось мне сейчас таким далёким, словно нелепое ведение, не более чем сон. А я оказываюсь, кажется, от неожиданности я чуть не перекрестился, в аэропорту. Хотя это выглядело вполне органично: где нас ожидают новые пути? — в аэропорте, у пристани и на вокзале. Но отсутствие и ещё кое-чего меня удивило — не было более тяжести — безумной тяжести где-то глубоко во мне. Как будто я все своё существование носил её с собой, и только избавившись, осознал, что она мне действительно мешала жить.              Я оглядываюсь: много людей, как будто прилетел крупный борт, в толпе — встречающие; из окон под потолком бьёт солнечный свет, на табло, как странно, рейсы международного аэропорта Владивостока. Я вновь обращаю внимание на людей: «Почему же именно сюда, Атилла?» И тут я вздрогнул: из толпы на меня смотрел Саша в какой-то длинной рубашке повязанной на китайский манер. Он улыбается, а я с разбегу обнимаю его; разом испаряются все мысли об каком-то, неизвестно откуда взявшимся в моей голове, Атилле, добре и зле, и всем потустороннем. Теперь то, что произошло со мной кажется нелепостью, игрой воображения.

***

То свидание случилась спустя много лет после памятной встречи в аэропорте. Тихий весенний вечер. На уютных улицах Восточной Венеции, как часто называют небольшой, по меркам этой страны город, в самом разгаре праздник Цинмин, их заполняют многочисленные туристы и местные жители, дети прямо вдоль каналов запускают ярких воздушных змеев. Среди волнующихся одежд празднующих выделяются двое на мосту. Они отражаются в зелёной стоячей воде, тихо ведут разговор то на русском, то на местном, языках, и истинно счастливо улыбаются. Абсолютно беловолосый господин опирается локтями на ограду, другой — донельзя опрятный и точёно стройный шатен — сидит на досках, спустив ноги вниз, к воде — едва дотрагивается до поверхности кончиками подошв.       Неожиданно темноволосый встрепенулся, поднял взгляд за прохожих и крупно содрогнулся: на самом углу аккуратной улочки, скрываемый бурей толпы, стоял русый человек, со свободно заплетённой косой и острыми чертами лица, он осторожным жестом головы легко-легко кивнул Гойтху. Сидящий у воды склонил голову в ответ, но уже через пару мгновений русый человек исчез, будто бы был плодом галлюцинации.

«В День поминанья предков, дождь с утра заморосил.

В дороге путник так устал — вот-вот испустит дух.

«Где лавку винную найти?» — у встречного спросил.

«В деревне Абрикосов Цвет!» — вдаль указал пастух…»

(Ду Му)