У последней черты

Кругом суета. Перед началом концерта Кремлевский дворец напоминает один огромный жужжащий улей, переполненный снующими по коридорам артистами, их помощниками, звукорежиссерами и огромным количеством прочего народу, задействованного в съемках. Дима сидит на диване в пустой гримерке, уставившись немигающим взглядом в полупустую чашку с давно остывшим кофе. До концерта, кажется, ещё около получаса, и чем меньше остаётся времени до начала, тем громче нарастает гул в коридоре, мешающий сосредоточиться хотя бы на одной ясной мысли. Снимали очередной сборный концерт к какому-то празднику — интересного мало, а уж веселого и подавно. Сидеть в душной гримерке несколько часов, чтоб три минуты пооткрывать рот под фонограмму на камеру — удовольствие, пожалуй, сомнительное, но деньги, как известно, не пахнут. Интересно правда, когда он успел записаться в певцы, чтоб сниматься в подобных концертах со всем бомондом шоу-бизнеса, но уж ладно, задача несложная. Было бы здорово повторить текст или хотя бы попробовать направить мысли на грядущее выступление. Самонадеянно, однако. Самонадеянно пытаться заставить себя думать о чем-то серьезном, зная, чья гримерка находится за стеной. — Тамара, — актёр медленно произносит женское имя, словно пробуя его звучание на вкус. — Тамрико, — получается полушёпотом и на выдохе, как просьба в пустоту комнаты. Этот вариант имени ему нравится больше. Так Диме было разрешено называть её только будучи наедине, только если можно было быть уверенным, что их никто не слышит. Это нежное обращение очень подходило женщине, Дима, кажется, был готов произносить его вечность, особенно шепотом. Выдыхать с жаром ей на ухо каждый раз, когда они… Стоп. Мужчина переводит взгляд на часы: остаётся ещё двадцать минут. Интересно, что она делает. Интересно, во что она одета. Одета ли? В голову закрадывается шальная мысль. Сумасшедший, только попробуй. Лучше возьми несчастный помятый лист с текстом и повторяй песню, какая-никакая, а будет польза. Строчки расплываются перед глазами, и уловить хоть какой-либо смысл написанного становится совсем невозможно. Идея такая внезапная и безбашенная, что кажется, проще удариться лбом об стену, чем выгнать ее из своей головы. Даже с желанием закурить, пожалуй, справиться легче, чем заставить себя сейчас остаться сидеть на этом проклятом диване. Очередной хлопок двери в коридоре заставляет мужчину вздрогнуть и вскочить с места, отбросив бумагу куда-то на стол. Кажется, трудно придумать что-либо наглее, чем без повода и приглашения ввалиться в гримерку к Гвердцители, просто потому что захотелось её увидеть. «Потому что захотелось её», — про себя добавляет Дима и тут же в голове влепляет себе подзатыльник за эти мысли. И думать забудь. Поздороваешься и тут же выйдешь оттуда. Напоследок актёр бросает мимолетный взгляд в зеркало на трюмо, убеждаясь в безупречности своего костюма, и направляется к выходу, но не успевает переступить порог, как его почти сносит с ног милое создание с тонким голосом. — Ох, Дмитрий Петрович, как удачно! Пожалуйста, несколько слов для нашего канала по поводу будущего концерта! Уверяю, это не отнимет у Вас много времени, — дрожащим восторженным голосом лепечет молоденькая журналистка с диктофоном в руке. О, господи. Мужчина уже почти успел пожалеть, что покинул гримерку: там, конечно, было невыносимо скучно, но хотя бы тихо. Дима с трудом удерживается от того, чтоб не закатить глаза, правда обреченно не цокнуть языком не получается. Хотя, главное сейчас справиться с желанием отправить журналистку к чертовой матери, не хватало ещё устроить скандал. В конце концов, девушка ничем не виновата, что попалась Диме под ноги, когда у того были совсем другие планы. — Прошу прощения, но давайте как-нибудь в другой раз, я очень спешу, — выдавливает из себя актёр настолько доброжелательно, насколько это вообще возможно. Интересно, куда это ты спешишь? Пялиться на женщину за соседней дверью? Сомнительное оправдание. — Давайте мы встретимся с Вами за кулисами после концерта и обо всём поговорим. А теперь, простите, мне правда нужно идти. Дима делает шаг в сторону и многозначительно смотрит на девушку, что та, опешив, молча кивает и спешит ретироваться. Актёр внимательно оглядывается и, убедившись, что в коридоре стало относительно пусто, а, главное, нет журналистов, быстро подходит к двери с табличкой «Тамара Гвердцители». Постучать? Идиот, конечно же да, если не хочешь быть выставленным оттуда в ближайшие десять секунд. Кажется, будто стук получается таким громким, что его слышно на два этажа выше, но отступать поздно и уже абсолютно не хочется. Когда он стал таким наглым? Смелость укрепляется с каждой секундой, а обуревающий азарт можно сравнить только с игрой в покер. Мужчина успевает подумать, что неплохо было бы подготовить хотя бы первую фразу, но мысль обрывается. — Да? Войдите, — раздаётся приглушённый женский голос и кажется ещё более низким, чем обычно. Сейчас. Сейчас он её увидит. И плевать, что он понятия не имеет, что будет говорить. Дима проходит в гримерку и, тихо прикрыв за собой дверь, замирает на пороге. Тамара стоит к нему спиной перед большим зеркалом и, слегка наклонившись к стеклянной поверхности, заканчивает последние штрихи концертного макияжа. Гримеры и костюмеры уже вышли, в комнате спокойно и тихо, и мужчине кажется, что он слышит, как женщина прикасается пушистой кистью к пудренице. На ней длинное темное платье, атласная ткань целомудренно закрывает руки и всё тело от шеи до щиколоток, всё, кроме спины. Диме кажется, проходит вечность, прежде чем он понимает, что замер, не в силах оторвать взгляд от обнаженной спины Тамары. Пора бы произнести хоть что-нибудь, но слова будто застряли поперёк горла, и ничего, кроме как тихо сглотнуть, мужчина сделать не в состоянии. На деле же проходит всего несколько секунд, прежде чем Тамара, чтоб увидеть в отражении внезапного гостя, делает шаг чуть в сторону, прогибается в пояснице и замирает, уставившись в зеркало широко раскрытыми глазами. — Дима? — женщина наконец оживает и разворачивается к актеру лицом. — Простите, я, кажется, еще не готова… Добрый вечер. Просто это…немного неожиданно. С момента, как их отношения закончились, они больше не общались вне сцены. Сыграть в дуэте на камеру — извольте — это их работа и обязанность, но что-либо большее, за кулисами, было выше человеческих сил. Остаться друзьями и мило разговаривать при встрече — значит не было никакой любви, а она была, стремительная и обезоруживающая, и оба это прекрасно знали. И потому сейчас Тамара, отложив на трюмо пудреницу, молча смотрит на мужчину, абсолютно обескураженная его внезапным появлением. — Привет, я могу войти? Не прогонишь? — что ж, перейти на «ты» спустя столько лет оказалось даже проще, чем думалось. — Не прогоню… и ты вроде уже вошёл, — голос всё ещё звучит абсолютно растерянно, и женщина мысленно заставляет взять себя в руки. Ладно, достаточно мяться в дверях, не выгонит она тебя. И прекрати уже пялиться наконец. Собрав остатки самообладания, Дима в несколько уверенных шагов быстро преодолевает расстояние между ними. Господи, какая она красивая. Сколько уже прошло лет с «двух звёзд»? Девять? Десять? Кажется, десять, а Тамара словно совсем не изменилась. Иссиня чёрные волосы спадают на плечи бурными локонами, глаза большие, с длинными тёмными ресницами, белая шея, идеально подчеркнутые карандашом губы, и только в уголках глаз появились морщинки — от усталости или чтоб напомнить, что и ему уже сорок. В гримерке немного душно, пахнет косметикой и духами, и Диме кажется, что от женского тела исходит жар. Дышать становится всё труднее, и актёр чувствует себя подростком, который не в силах совладать со всплеском гормонов. Кажется, он запретил себе об этом думать. Так уймись. — Ты что-то хотел? — вопрос словно повисает в воздухе, женщина всё ещё не понимает причину появления здесь Димы, и как вежливо спросить об этом, тоже не знает. — Да. — Что? — теперь, когда мужчина так близко к ней, Тамара вынуждена ещё больше запрокинуть голову, чтоб встретиться с ним глазами, благо, есть каблуки. Женщина поднимает взгляд и видит, как потемнела радужка глаз, а на шее выступила вена. — Тебя, — вот так просто, кажется, что эта фраза вылетает изо рта, обходя мозг. Тамара чувствует, что из-под ног выбили землю и на несколько секунд перекрыли кислород. Краска смущения мгновенно заливает лицо и шею. — Дима… — пожалуй, это единственное, что она способна из себя выдавить, опуская глаза. — Это…нет, это невозможно, что ты такое говоришь. Кажется, что время остановилось и приглушённый говор за дверью окончательно стих. Мужчина неотрывно смотрит на Тамару, которую самолично только что вогнал в краску. Единственным правильным вариантом сейчас будет извиниться и исчезнуть, сделав вид, что ничего не было. Единственным и самым невыполнимым из всех. Дима прекрасно помнит, что смущённая Тамара была для него тем, чем он мог любоваться бесконечно, тем, что возбуждало ещё сильнее, заставляя кровь практически закипать. В ушах шумит. Актер наклоняется к женщине и позволяет себе коснуться её волос, отводя темную прядь от лица. — Тамрико, — шепотом, на выдохе произносит Дима в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. Он знает, что это обезоруживающий приём, козырь в рукаве, который сейчас самое время вытащить. Мужской парфюм ударяет в голову, и выровнять дыхание становится совсем невозможно. Ноги словно ватные, и Тамаре кажется, что она прикладывает огромное усилие, чтоб удержать равновесие. — Внимание! До начала съёмок осталось пять минут! Убедительная просьба всем артистам проследовать за кулисы! — громкий голос за дверью мгновенно отрезвляет. Дима отстраняется и, многозначительно взглянув на женщину, быстро выходит. Тамаре же требуется несколько десятков секунд, чтоб медленно разлепить глаза и вернуться в реальность. О том, что это не видение, напоминает побелевшая ладонь, которую Тамара болезненно разгибает — так сильно она сжимала край столешницы. В голове пустота, только щёки горят огнём.