Чёрт, за что я так моногамен?!

Фонтейнцы имеют просто феноменальную, несравненную способность к пиздежу с поводом и без. Так, как делают это они, не делает абсолютно никто, и Люмин убеждена в этом на практике. В менталитет она склонна не верить, слишком уж много в людях, в тейватцах, противоречий, чтобы брать да загребать под одну гребенку всех и каждого. Более того, со временем понимаешь, до чего же расистский сам феномен менталитета, особенно, если его угадывать в таких будничных общечеловеческих вещах. Но то, как мурлычет ей иногда на ухо Дотторе — определенно оттуда. И как он мурлычет тоже. А еще фонтейнцы изобретательные. И избалованные. Этот народ уже давно истратил вкус жизни и ее смысл; но параллельно еще не исчерпывал терпение на попытки придать ей хотя бы чуть-чуть сладости и задора. И этим же, собственно, себя избаловав — а ведь и грех не избаловаться, когда собственный архонт не выступает в помощь, но сам получаешь всё, что требуется да законом не запрещено. А в гидро-регионе законы плавучие; воды в них налито предостаточно, чтобы размывала чернила правил. Можно уехать из Фонтейна, но Фонтейн из тебя уже никогда не уедет. Дотторе впитал это еще в юности, чтобы будучи взрослым мужчиной разродиться в противного стереотипного фонтейнца, певуче плетущего влажные комплименты в алеющее от них ухо. И Люмин, спиной упираясь в его грудь, откидывает голову назад ему на плечо — зараза, вот действительно регион жадных до всякого развлекалова извращенцев, не иначе. Дотторе подарил ей, как он сам он назвал это нечто, пульсатор. Чудо секс-робототехники было вдохновлено не иначе как родным краем, откуда и пошла в Тейвате мода не стесняться своих потаенных желаний. Имело оно обтекаемую форму и состояло из легкой и тонкой пластины, крепилось кожаным пояском на серебряной застежке. Ну какой же Дотторе денди. Абсурд. Люмин думала, что удивить ее подобной приблудой невозможно — она была, не смотря на хрупкую внешность, взрослой женщиной, и в краску вогнать экспериментами в постели ее было нереально. Как оказалось позже, конкретно этим в краску вгонять ее и не собирались. У Дотторе в запасе оказались другие, более действенные рычаги давления. Нематериальные. — Ты такая очаровательная, — он даже в таком положении умудряется не на секунду не отлипать от ее уха, — Вот уж не думал, что тебя так просто раззадорить куском металла… Я ведь угадал с темпом, да? Тебе ведь нравится быть обласканной везде, я прав? — Да уж, постарался на славу…— загнанным шепотом вздыхает Люмин, неловко хватаясь за его рубашку в поиске опоры. Дотторе хрипло хихикает, перехватывая ее запястье и прикладывает ладонь к губам, опаляя дыханием. — Нет, нет, — он вернулся к ней, заглядывая в покрытое красными пятнами лицо и прижался губами к взмокшей челке, — Никаких рук, сильная и независимая, проявишь свой характер позже. Сегодня я тебя веду. — Скорее доведешь… — попыталась выдавить сердито Люмин, но вышел приглушённый мокрый всхлип. — У нас в Снежной есть умилительно-ласкательные формы слов. Знаешь, как называли бы тебя? Люмишенька. Люмочка еще можно. Люмиша. — Не хочу я как в Снежной, — сипло простонала девушка, ошпаренная собственным именем звучащим до неправильного интимно, — Тебя хочу слушать. Она случайно встречается с ним глазами и, о, Архонты, лучше бы она этого не делала. — Как же ты хороша, — мужчина скользнул рукой по ее груди, и это прикосновение через кажущееся теперь слишком мешающим и отвратительно неуместным только больше приводило в беспорядок мысли, — Я бы тебя сожрал сейчас. — Всю? — И не подавился бы. — Можешь приступать. Люмин почти восторгается своей способностью складывать буквы слова, а их в осмысленные ответы, но через мгновение лишается подчистую и этого. Мужчина оглаживает ее напряжённые, болезненно трущиеся об текстуру платья соски и спускается ниже, резко обрывая уже почти окатившее ее с головой удовольствием, щелкая что-то на пластине. Она готова его просто уничтожить, стереть в порошок и растерзать за такое откровенное издевательство, как вдруг теплую плоскость стимулятора сменяют его пальцы, оглаживающие ее там, где плоть еще не избавилась от сверхчувствительности после щедрого внимания секс-игрушки. — Я люблю прогресс и технику, — второй рукой он притянул ее, слабо и безвольно обмякшую, к себе ближе, — Но тебя больше. Et c'est pourquoi je te veux tout seul pour moi. Люмин не знает, что стало последним точечным для ее заканчивающейся выдержки. Быть может, это были пальцы, скользнувшие внутрь и заменившие ненавистную железную ласкающую только внешне дрянь, то, как долго она оттягивала сама себя, в надежде не упасть в грязь лицом, а может и то, как зазвучал фонтейнский говор, обволакивающе-приторный, в ее левое ухо, или в конце концов то, что он укладывает ее бережно перед собой, как стеклянную, и опускается ниже возле, задирая платье. Фонтейнцы изобретательные и избалованные, когда дело доходит до удовольствий. Но, бездна их всех дери, все эти их сомнительные достижения меркнут тотчас, как они открывают рты. И, о, как же они умеют пользоваться своим языком. Во всех смыслах.