Чёрт, за что я так моногамен?!

Дотторе при отказе можно было понять — лег он часов шесть назад, и при всем своем господстве над человеческим на словах, он все еще нуждался в добротном отдыхе. Хотя бы иногда, в качестве праздника для изношенного модификациями против человеческого естественного несовершенства организма. Но они целуются просто потому что Люмин раньше открыла глаза, просто потому что Люмин так захотела. Ночью тот как мышь фоново шуршал из угла, то поскрипывая отверткой в найденных за день устройствах наследия прошлого могучей цивилизации, то еле слышно царапая пером что-то в документах и отчетах. Люмин не лезла к нему ни с расспросами, ни с требованиями; банально отрубилась раньше, чем он закончил работать. Только потом, сквозь дрему смогла ощутить, как тот ластится к ней, сонно пытаясь по старой привычке жадно схватить и не отпускать — боится, что даст деру из его рук раньше положенного. И ему из раза в раз позволяют эту его трогательную слабость, не напоминая о ней колкой шуткой даже после. Дотторе, быть может, если еще не пересек черту, ограждающую людей от богов, то в скором времени дебютирует с этим. Но в редкие моменты сна без сновидений, его тело выдает в нем все того же одинокого, влюбленного и трусливого до грядущего расставания человека, бездомного кочевника-целителя, что способен практически на все на свете кроме жалости к себе. И на рассвете, когда в соседней комнате Паймон еще спала, Люмин выгибает спину, облитую маслянистыми лучами, не проснувшимся голосом хрипло вздыхает, упираясь в его напряженные плечи. Его голубые, почти светящиеся от падающего еще не едкого солнца, ресницы трогательно подрагивают с каждым ее движением. В плавающих по ее телу красных глазах на три удара сердца зрачки расширяются и сужаются как под гипнозом; и он выглядит как самое волшебное существо в Тейвате, но опережает ее в признании. — Ты самая красивая женщина из всех, что я встречал, встречаю и встречу, — он притягивает ее ближе, перехватывая за кисти и переплетая пальцы, она использует их руки как рычаги, чтобы подняться опустится еще медленнее, тягучее, еще опаснее для внутренней выдержки. Люмин почему-то кажется комичным, что он повторяет это ей из раза в раз, будто сомневается, что она услышала его в предыдущий. Меняются места, словно окружающие актеров в театре декорации, утекает безостановочно время, и путь, выбранный ей, уводит ее к следующему этапу познания этого мира и себя в нем. Она чувствует почти физически, как с каждым шагов вперед все ближе становится встреча с братом, желанная или вовсе нет, все дальше и дальше — Дотторе. И обратно этому встречи настигают их раньше, чем они успевают попрощаться. Люмин чувствует себя хорошо, когда засыпает, глядя, как работает, и просыпается на нем или под ним. Когда обнаруживает, что на ночь даже не подумала подложить под подушку кинжал, и удивляется тому, что не принялась лихорадочно его искать, отбиваясь, ощутив непривычное чужое дыхание на плече. А потом чувствовать сильные руки, ленно и нетребовательно покоящиеся на бедрах, отрывающиеся лишь иногда, чтобы участливо убрать за ухо выбившийся светлый локон. Дотторе все чаще забывает про свою маску, оставляя ее пылиться где-то в своих вещах, осознает с запозданием, что не носил ее целые сутки просто потому что она рядом; смешно путается в датах, заполняя свои бумаги, и не веря сперва, что сегодня уже не пятнадцатое, а восемнадцатое число. Он приносит в ее гостиницу все больше своего рабочего хлама, а на полке в ванной скромно появляются пена для бритья, третья зубная щетка и капли для глаз. Эти детали каждый раз заставляют девушку затормозить в пространстве, мельком засекая Дотторе в комнате, чтобы встретиться взглядами и понять, что его они тоже волнуют, и что он так же чертовски бессилен перед происходящим между ними. Но когда они просто так просыпаются и не могут взять и отлипнуть друг от друга, эта их общая тревога, что они где-то перегибают с затянувшимся курортным романом, забывается. Когда он заботливо прижимает ее к себе, закрывая рот от гортанного всхлипа, приходя вслед не потому что он был в ней, а потому что он есть с ней. И время, когда они прислушиваются к успокаивающемуся дыханию, останавливается, позволяет себе эту шалость ради них. Позволяет забыть и о естественной вражде, которая автоматически снимется с паузы как только ее пальцы коснутся пола, и о том, что сразу после этого действия оно снова начнет лететь неумолимо мимо них. — Мне кажется, — начинает Люмин, в расфокусе глядя на мягкую дорожку голубых волос на его животе, облизывает губы, — Я в тебя все-таки влюблюсь. — Очередное одолжение для очередного привлекательного путника? — тихо смеется Дотторе без толики злобы в голосе, но космических размеров тоской. Он то ли счастлив, то ли опечален — у него всегда как-то между получается, но, о, Архонты, как же самоотверженно он невыносим в своей парадоксальной тупости. Порой ей казалось, он всерьез до сих пор уверен, что секс по утрам — без контекста, обязательств, да и в целом от скуки. Ну, а его вещи просто так занимают ровно половину ее шкафа, стол забит бумагами, содержание которых он даже не шифрует от нее, и то, что она капает ему в глаза капли и каждый раз напоминает надеть маску, чтобы он, выйдя из дома, со своей сверх-чувствительностью попросту не ослеп как идиот, это так, некая побочка. Побочка приятного времяпрепровождения двух потенциальных убийц друг друга хоть завтра, хоть сегодня через час. И только поэтому ей никогда не было обидно от этих подозрений; при обратном раскладе ее обида все равно ничего бы не изменила в их положении. Хотя наверное, ей бы хотелось обижаться. Ей бы хотелось изменить этот уклад. — Я люблю тебя, — пространственно произносит Дотторе. И забывает добавить «наверное» и «все-таки», забывает, что Люмин говорила о возможном далеком будущем, а не о настоящем; говорила о влюбленности, что-то типа пункта после симпатии и до полноценного чувства. Дотторе при отказе — любом, — можно было понять, и Люмин уверена была, что если нужно будет, поймет. Но этот мужчина понимал все не хуже нее — просто в некоторых моментах у него очень уместно получалось быть чуть храбрее величайшей путешественницы его мира, выставляя себя слепым, глухим, разучившемуся в человеческое идиотом. Кто знает, но может быть поэтому Люмин влюбилась в него еще с первой личной встречи. Но ему об этом она как-нибудь в следующий раз скажет. На часах всего четверть девятого, и им сейчас нужен душ, а не второй раунд. ..Или?