Чёрт, за что я так моногамен?!

Ходить на свидания в их случае было идеей изначально провальной — так еще и опасной. Сумерцы шептались о том, что предвестник все еще изредка маячит уже без толпы вооруженных прихвостней где-то в немноголюдных уголках города: покупает продукты, сверяясь с небольшим списком, таскает свежие цветы пышными охапками и читает книги на коротких прогулках. К нему не липнут с расспросами; порой соблазн был велик, но жизнь дороже. Никто точно не знал, завершил ли он дела с Академией или разорвал их в процессе того давнего переворота. Ходили разные слухи: что здесь он остается на неопределенный срок в качестве отпуска, что в ближайшее время нужно ждать новой напасти от реверсивной дипломатии Снежной. Даже, что климат Сумеру попросту его устраивает больше, чем нетающие испокон веков снега в регионе крио-архонта. Его Архонтки. До Люмин так и вообще недавно дошло, что некоторые особо романтичные соседи выдумали ему молодую любовницу. И в этом был камень преткновения: Люмин и была той самой любовницей, не такой уж молодой, как говорилось, но тем не менее. Ей, конечно, было лестно, что гипотетически ее возводили в абсолют на фоне других важных дел предвестника, но опасаться людской молвы стоило — она была стихийна и беспощадна. Поэтому пришлось трижды обдумать, трижды отвергнуть и принять идею о совместном выходе в люди, и трижды насесть на шею мужчине, прежде чем он согласится хотя бы на внятную дискуссию. Дотторе при всем своем напускном эпатаже был человеком крайне сдержанным и в каком-то смысле загнанным собственным высоким интеллектом в ловушку. Но даже быть гением как он, чтобы предположить самый возможный исход, не требовалось. Единственное, что он предъявил в основной плотный аргумент против ее затеи: факт, что он подставляет в первую очередь ее, завоевавшую сердца очередного спасенного региона. И с его правотой не поспоришь. Ходить за ручку с сомнительной личностью с крайне неоднозначной репутацией означало пошатнуть доверие жителей и, закономерно, их любимой Архонтки, которая наверняка если не сразу, то чуть погодя точно прознает о их появлении на людях вместе. Не то, чтобы она была не в курсе. Догадывалась, конечно. Молодой богине хватало познаний в сложном ремесле человеческих чувств, чтобы не задавать нетактичные вопросы напрямую; Люмин была уверена, что она знает, точно знает, но дипломатично будет молчать и прикидываться слепой ровно до момента, пока роман не помешает хоть одной живой душе из ее региона. Дотторе так и не объяснил толком, что оттолкнуло и напугало в нем Кусанали. Его клон натворил делов, да, глупо было отрицать, но после длительных разборок и он был отправлен в отставку из-за отхода от четко установленной перед ним задачи. Люмин не питала никакой симпатии как к этому ходячему синониму слова высокомерие, так и к остальным клонам, а тем более к оригиналу, запустившему «себя» в массовое производство столетия назад, и который, как она предполагала, будет хуже всех вместе взятых. Она была уверена, что при встрече с ним, отцом-создателем этих надменных, жестоких мудаков, ничего в ней не изменится, не колыхнется. А потом появился он. Он сам как-то нашел ее, пришел один, визуально безоружный и космически красивый. Настоящий. И все завертелось. Но об этом… — Честно? — Дотторе покосился на нее через плечо, вырывая из воспоминаний, — Я не верю, что тебе не продают. Сходи сама, я тебе мору дам сколько нужно. — Представь, не продают! Тебе придется пойти со мной! — закатила раздражённо глаза Люмин, разводя руками, — Я очень хочу попробовать алкогольные деликатесы Сумеру до того, как уеду! — Какие уж тут деликатесы, — улыбнулся краем губ тот, откинувшись в кресле, — Так, заманиловка для туристов. Саке из Инадзумы и то больше креатива в себя вмещает. А ведь по сути огненная вода на сое. — Ты мне тут сомелье не включай, — обозлилась та, фыркая, — Душу травишь… — Неужели ты так соскучилась по состоянию опьянения, что готова рискнуть здоровьем ради этого? — он тыкнул пальцем себе в грудь, — Да еще и моей компании, во всех известных смыслах? Девушка рассмеялась. — Опьянения, прости? Невозможно. — М? — Я не пьянею, — женщина горделиво подбоченилась, расставив руки в боки, — Тебе, как ученому, будет легко провести параллель между теми крупицами знаний об особенностях моего организма и этим фактом. Не делай вид, что это новость. Дотторе прикусил кончик пера и, прищурившись недобро, уставился куда-то мимо нее. Пожевал губу и отвлеченно пробормотал: — …Совсем, говоришь, не пьянеешь? — Абсолютно. В его глазах мелькнул какой-то совершенно не бытовое любопытство, приближенное, скорее, к едкому научному интересу. Он в нем редко просыпался не на рабочем месте. Все-таки, — каким бы удивительным не стало это открытие для Люмин, — а он действительно уставал быть всегда ученым и никогда кем-то другим. К чести Дотторе, как представителя верхушки власти Снежной, государственные тайны он категорически оставлял за порогом, а к чести его как мужчины, он справедливо не лез к Люмин за ее личными. Пару раз у него чесались руки, он сам признавался в этом, поприставать к ней за исследованиями, но чаще всего его либо лично обламывали, либо обламывали его азарт, что оскорбляло его еще больше. Люмин не скупилась на факты о своей жизни за звездным морем до прибытия в Тейват, но делала это издевательски внезапно и без контекста, словно мимоходом. Он страшно бесился и обижался: какой тогда к Бездне из него ученый, если данные он получает без какого-либо труда?! — Прикол. — Чего-чего? — растеряно пробормотала та, упустив нить разговора за отвлечением на свои мысли. Замедленно повторяя взглядом его маршрут мимо, Люмин прищурилась. — Ты так говоришь, когда происходит что-то интересное, — поясняет он и останавливается у зеркала, критично оглядывая себя и оценивая щетину на необходимость побриться, — Взял на вооружение иноземный лексикон с твоего позволения. Нахватался, если проще. — А происходит что-то интересное? — Люмин, нетерпеливо подбегая, щемится под его руку и встречается с его горящими глазами в отражении. — О, да. Тебе час хватит нос припудрить и, не знаю, губки накрасить? — Хватит! — девушка подрывается сначала направо к шкафу, потом налево к ванной, а потом обратно к нему и толкает его к выходу из комнаты в спину. — Иди займись чем-нибудь полезным и не опасным для мирового порядка! Хочу переодеться! — Царица, помилуй, я что, тебя голой не видел?! — возмущается он, когда перед его носом дверь в спальню захлопывается. Для приличия он еще полминуты ворчит, недовольно скребясь под ней как кот, но в итоге покорно оставляет Люмин в покое. Поди объясни ему, барану, что она ради него же старается, эффект неожиданности, все дела.

***

— Я веду тебя на попойку в таверну, не в Заполярный на бал, — усмехается по-доброму Дотторе, с нескрываемым интересом оглядывая ее, — …на случай, если ты забыла. — Это сейчас был максимум, что ты можешь мне высказать после часа приготовлений? — оскорбляется с замечания Люмин, но ее ловко и галантно берут под руку, словно подлавливают на полуслове, успокоительно поглаживают по запястью. — Нет. Просто с такой роскошной спутницей тяжело будет не привлекать внимания, — он наклонился к ее уху и проговорил чуть тише, — Хотя мне, пожалуй, лестно оставаться в тени такой женщины в таком платье. Слюнтяй. — Уже лучше, — девушка улыбнулась краем губ и, хихикнув, потеплела, — Но это звучало неправдоподобно по-книжному. Платье, вообще-то, так себе по ее меркам. Она всегда выбирала только те, под подолом которых сподручно было прятать оружие. Сейчас, когда самая главная опасность была в прозорливых взглядах ночных сумерцев, а не в возможном нападении монстров, оно выигрывало. Платье было бархатисто-черное; как принято выражаться на языке местных ателье «в облипку», не доходило до колен на две ладони и, если бы не закрытое до основания шеи декольте, могло показаться вульгарным на строгий взгляд Люмин — она все-таки еще не влилась в прогрессивные модные движения этого мира, чего сама порой стеснялась. Настоящая находка в такой-то жаркий сезон, с учетом, насколько черную ткань и изделия из нее было тяжело достать в Сумеру; они не пользовались популярностью из-за почти двенадцатичасового дневного солнцепека. Неудивительно, что платье выглядело пустым. На него никто не ставил, даже швея из ателье. Город облюбовали студентки в устоявшейся светло-зеленой форме, а остальные жительницы отдавали предпочтение практичным одеждам из плотного, но продуваемого сукна. Люмин тщетно пыталась самостоятельно разнообразить платье массивными украшениями, но остановилась на простом серебряном кулоне и обнаружила, что без эффекта утяжеления наряд смотрится лучше, чем с ним. Черт подери, на какие жертвы она, чистокровная воительница и мировая героиня, идет, заставляя себя заниматься подобным. И неизвестно, прочувствовал ли Дотторе нутром все стилистические изыскания девушки, не привыкшей красоваться в связи с известным родом занятий, или в его виске своим порицающим взглядом она все-таки умудрилась просверлить дырку, или, в конце концов, он ляпнул наугад, но, обувшись, предвестник притормозил. — Нет, ты не поняла. Тебе очень идет. Чудесно выглядишь, — он почесал затылок немного взволнованно, — В Бездну. Я не умею. Ты очень, очень хороша. Люмин поняла и с первого раза, но была отчасти благодарна, что тот решил отходить от привычки выражаться метафорами, которые звучали зачастую как обидные насмешки, хотя бы в качестве исключения ради этого вечера. У них было свидание. Они впервые проводили его не дома, не на случайном пересечении заданий, не в процессе набега на незамысловатые постройки хиличурлов. Можно было закрыть глаза и забыть, в каком положении они оба по отношению к сторонам друг друга. Можно было закрыть и представить, что она просто идет со своим мужчиной выпить. А завтра этот самый мужчина махнёт ей рукой с корабля и пропадет. Опять.

***

Когда они завалились домой, обвиснув друг на друге таким неуклюжим образом, что определить сходу кто кого поддерживает было невозможно, Паймон в бешенстве запищала, сердито топая ножкой по воздуху. Ее можно было понять — всю неделю эти двое «прощались», валяясь дома без дела, глядя меланхолично как утекает в трубу общий бюджет — пусть он и был бездонным благодаря Дотторе и его финансовой подушке, — и практически не шевелились. Как заплесневелая пожилая пара, они, не сговариваясь, под вечер заказывали с рынка свежие продукты, сетуя на цены, на ассортимент и иногда на друг друга — не могли определиться, чем приправлять заколебавший карри на этот раз. К середине недели у Люмин закончилась фантазия, а у Дотторе, отвыкшего от домашних хлопот из-за тепличной жизни в Заполярном, от постоянного мытья посуды задергался глаз, и они перешли на готовое из ближайших кафе. Это было тревожным звоночком. Это было что угодно, только не лень; для таких пропетых трудоголиков как эти двое слово это знакомо было только из словарей. Это было просто отчаяние, в котором никто из троих деливших апартаменты на улице Сокровищ не признавался. Дотторе — потому что внутренняя установка быть-сильным-рядом-с-сильной мешала, да Люмин идентично, а Паймон не спрашивали, но ей от этого было не обидно. Она понимала. Но, о, в последний день перед отъездом Предвестника они умудрились стать просто неисправимо наглыми и обескураживающе самостоятельными, так еще и пребывал в дикой эйфории от этих наглости и самостоятельности. Математическим образом в их головах это все умножилось одно на другое, а произведение оказалось неутешительным — вечером они поперлись пить в какую-то таверну. Пить, Храни их Семеро! Им, двум пожизненно обязанным по статусу диаметрально противоположным конфликтующим сторонам, сносило крышу, когда получалось не быть обязанными никому, кроме друг друга. Бесконечная погоня за собственными тире общественными обновляющимися целями стопорилась только иногда — и по этому поводу грех было не уйти в разнос. Паймон знала, что им обоим было невесело. Пили-то за прощание, а не за встречу. И пили, судя по виноватым харям, много. Летающая соседка видала и заучила весь спектр эмоций Люмин — они были неразлучны, и даже Дотторе, внезапно образовавшийся как массивный и говорящий предмет декора в их уютном уголке, не вставал между ними. Но когда он ушел в душ, оставив Люмин на диване соображать и втыкать в пустоту перед собой, в глазах ее заблудилась и нашлась такая тяжесть, какой Паймон еще никогда не видела. И там же обнаружилась трезвая осознанность, абсолютное торжество работающего как целая фабрика Дотторе метаболизма из другого мира. Все-таки, она его перепила и вышла победительницей, хотя с такой актерской игрой едва ли ему это известно. …Паймон все чертовски понимала, а помочь не могла. Эта упрямая дура, пешком готовая пройти Звездное море туда и обратно ради разминки, была влюблена как девчонка в какого-то местного сомнительного гаденыша, и, что хуже всего, скорее всего поймет это позже, чем должна была.

***

— Ну что, последний раз перед разлукой?.. Люмин перекатывается ближе к нему, гладит пальцами щеку; Дотторе подрагивает ресницами, машинально защищая глаза на случай, если узловатые пьяные пальцы промажут и попытаются добить ему и без того хромающее из-за альбинизма зрение. Его руки оказываются у нее на бедрах, перекатываясь до выпирающих лопаток, до мокрого следа от еще влажных после душа волос, оглаживают плечи. Глаза Дотторе не открывал; путешествует он по ее телу наощупь, без жадности или любопытства — не первый раз и не последний, когда ему удается ее приласкать, когда она не дичает в его руках, покорно терпит его приступы нежности. — Иди к-ко мне, — шепчет тот, приподнимая одеяло так, чтобы она заползла к нему ближе, а после осоловело скалится, — Зачем притворялась, что напилась-то? Люмин бросает пока лезет к его боку, глядя мимо, что-то типа «вклад в рефлексию твоего комплекса неполноценности», и Дотторе разумеется не понимает ни слова и не потому, что пьян. — А зачем говорил, что тебе тридцать шесть? — вякнула она зачем-то уже громче и поднимает глаза. Он увлечен тем, что пытается сфокусироваться на вязке от топа на ее груди и развязать шнурок, но отвлекается и странным, каким-то непривычно пустым и обречённым взглядом ползает по ее шее, не решаясь поднять его выше. — Мне то ли исполнялось, то ли уже было тридцать шесть, когда Ирминсуль заголосил о четвертой Сошедшей, вторгнувшейся в просторы нашего… — пьяный язык старательно подбирал деликатные выражения, — …конченого мира, — Дотторе смаргивает, сдувает мятную прядь от носа, — Подумал, так мы с тобой… Ну будем мы с тобой одного возраста. Люмин усмехнулась. — Я тебя старше. — Я… Да я не об этом. Мне иногда кажется, — его руки оставляют попытки расправиться с ее бельем и безвольно падают рядом на подушку, уползают под щеку. Он замирает в картинной, совершенно неестественной для своего образа позе уставшего человека. — Кажется, будто я… Ну ждал. — Кого? — не понимает его пьяный сонный бред девушка и посмеивается, глядя как его плющит от мыслительных процессов, дающихся с трудом. Дотторе ворочается, загребает ее ближе и, тихо вздохнув, мычит. — Тебя. Я не знал, чего или кого жду, и что жду вообще, но сейчас я понимаю. Люмин цепко обвивает руками его шею и утыкается в нее носом, зарывается пятерней в густые влажные волосы, медитативно пропуская их между пальцев. Восемь бутылок вина, покрытые сверху десятком коктейлей, а после закрепляющая результат кружка огненной воды от подчиненных сделали из него человека, который впервые может свободно говорить без самоцензуры. Дотторе поглаживает ее по боку, наверное, остерегаясь, что она сделает что-нибудь по-женски неожиданное — заплачет там, встанет и уйдет, и так они лежат, успокаивая друг друга неясно от чего. — Трахнешь меня? Мне плевать, что ты пьяный, сделай что-нибудь, не молчи, пожалуйста, не уходи от меня, я так хочу, я сейчас застрелюсь, я тебя так— — Да не пьяный я, дура, — обрывает ее на полуслове совершенно не заплетающимся языком мужчина, — Будто одна ты тут под прикрытием. Мне пятьсот с лишним лет, ты серьезно полагаешь, что от моих врождённых органов, на которых мог повлиять алкоголь, что-то осталось? — Мудак. По голосу слышно, что она улыбается. — Да нет. Просто секс в нетрезвом состоянии — полная херня. — С моральной точки зрения? Или боишься, что не встанет? Дотторе смеется, усаживает ее на себя, и, не глядя, щелкает застежкой бюстгальтера. — Нет, просто ты говоришь вещи, которые не сказала бы, если бы знала, что я их точно не забуду наутро после пьянки. Ты мне скажешь их, о, ты мне их повторишь, девочка, но мы оба будем в сознании. Это гораздо сексуальнее.