Чёрт, за что я так моногамен?!

Люмин под прикрытием умела работать — наученная опытом постоянного зубоскальства и в гильдии, и перед потенциальными заказчиками, она готова была менять роли, если цель подворачивала такие задачи перед ней. В этом не было ничего такого сложного и сверхъестественного — это в Мондштадте она слыла эдакой исполнительной по всем пунктам честности рыцаркой. За его пределами жизнь указала необходимость обжиться иными статусами от революцинерши против диктаторского режима, до Золотой Нары. Ее путешествие подразумевало иногда отход с основной дороги — иначе дальше города вин и свободы она бы не продвинулась за такой короткий срок. Задания попадались разные, она бывала и актрисой в умилительно наивных лентах Ксавье, и прикидывалась научной руководительницей в вылазке в могилу соляной богини, и даже разруливала бытовые конфликты между кланами в качестве настоящей следовательницы — всё это было про одно. Когда Люмин нужно было, она не чуралась: напяливала нужную маску и под руку с сегодняшним соратников в его деле отправлялась это самое дело разруливать. Поэтому когда едва знакомая танцовщица, рыдая ей в плечо, призналась в том, что уже две недели живет с чувством постоянного преследования, Люмин только отрезала. — Неси свою рабочую форму. Завтра схожу на смену вместо тебя. Нихсуль танцевала вечерами в небольшой традиционной пивнушке в Караван-Рибате. Там народец, в основном, шастал безобидный — простые рабочие, торгаши и не редкие студенты, остановившиеся отдохнуть в городке перед раскинувшей песочные свои просторы пустыни. Люмин нужны были деньги — она давно приглядывалась к сумасшедше красивому колье в ювелирной лавке. Стоило оно без малого целое состояние. Конечно, можно было пожертвовать месяцем плотных завтраком и сменить просторную съемную комнату на гостиницу попроще, но какой смысл носить настолько дорогую вещь, когда ты не доедаешь и отлеживаешь бока на жестком матрасе? А еще Паймон точно перестанет с ней на этот месяц разговаривать — и будет совершенно права. Поэтому Люмин, уточнив оплату у несчастной жертвы преследования, осчастливила утром Дотторе радостной вестью. — Я иду бороться с мужской вседозволенностью. — Зачем тебе идти куда-то, когда лицо мужской вседозволенности сейчас прямо перед тобой? — Дотторе, отхлебнув горький кофе, закутался в шаль из шерсти яка. Он проснулся вслед за девушкой, и, хотя его не просили, как обычно провожал ее, строя несчастную мину брошенного щенка. — Хотя у меня сегодня тоже задание, быть может, я не вернусь живым… — Ты такой драматичный! — возмутилась Люмин, — И даже не спросишь меня о том, куда я направляюсь? — Ну, если твой пункт назначения действительно конечный, я, наверное, последний человек, который должен знать куда ты идешь, — он театрально вытер несуществующие слезы, — Я же умру на месте от горя, если ты нашла какого-нибудь академика-красавчика на стороне… — Всё, по коням, Паймон, щас начнется, — путешественница махнула на него рукой, закатив глаза и, сопровождаемая его хохотом, вышла из дома.

***

Караван-Рибат ей нравился — не смотря на свою компактность, некогда простой дозорный пункт жил своей уникальной жизнью и даже смахивал на уютный городишко. Паймон строго оглядела Люмин, засмотревшуюся на обвешенного тюками с пёстрыми шелками вьючного яка, и одернула девушку. — Паймон думает, что нужно поторопиться. — Еще только полдень! — Тебе нужно до начала смены — а это, между прочим, через пять часов, — научиться танцевать Ракс Шарки с нуля! — Танец живота — это легко! — Люмин, в противовес сказанному, попыталась сделать плавное движение волны всего тела и у нее ожидаемо не получилось. На нее косо посмотрели два торговца, и, зашептавшись о припадочных иноземках, отвязали свой жующий травяную жвачку транспорт, чтобы ретироваться. Люмин, хмыкнув недовольно им вслед, все же согласилась с подругой. Попав в заведение, где работала Нихсуль, путешественница успела повздорить со всеми его обитателями в строгой очереди. Первым стал хозяин, скандаливший долго и упорно из-за своей работницы, не вышедшей на смену из-за какой-то ерунды, но, услышав, что платить Люмин он не должен, тут же успокоился и дал добро. Следующими стали коллеги Нихсуль, ревностно встретившие новую потенциальную соперницу. Оказывается, у них тут испокон веков была установлена иерархия популярности — и занимающаяся лидерскую позицию в несуществующем списке девушка, некая Мирла, с первый секунд невзлюбила Люмин. — Ты блеклая, как болезнью заморенная, и косы у тебя нет! — фыркнула она, оглядывая девушку скептически. — У нас тут сложное искусство, нужен типаж, а не девчонка с улицы! — Хочешь и тебя обкорнаем? — елейно пропела Люмин в ответ, демонстративно выставляя свой меч у стены гримерки на показ всем. — Меня мой мужчина стрижет, но я уж научилась у него. — Слышали, девки? Эта себе уже парня нафантазировала! Тебя припекло, беляночка? Непривычно? Люмин сжала губы в тонкую линию, щелкая костяшками, но Паймон, завязывающая ей традиционную зеленую вуаль, покрывающий взгляд утянула с силой вязки. Предупредила. Напомнила, что простые гражданские пусть и невоспитанные барышни не заслуживают ее гнева. Люмин с благодарностью покосилась на мудрую подружку, подмигнувшую ей. Хорошо, когда рядом оказывается живой летающий блокатор ее сил. Уже к вечеру, насмотревшись на что ни говори, а действительно талантливых и умелых новоиспеченных коллег, у Люмин даже стало отчасти получаться. Ей было совсем капельку обидно от того, что танцует она несравнимо хуже раз так в миллиард, но Паймон участливо напоминала ей, что вообще-то здесь она не за этим. Главной целью все еще оставалось выяснить причину беспокойства Нихсуль. Парочка наемных охранников при осторожном опросе только поочерёдно пожимала мускулистыми плечами, переглядываясь. Свою работу они исполняли ответственно, девчонок здесь не обижали под их строгим надзором, да и не принято было в Сумеру приставать к танцовщицам Ракс Шарки — все как один повторяли, что здесь почти храм искусства, а его обитательницы — без малого жрицы. Люмин, раздраженно оттачивая движение перед зеркалом в гримерке, возмущалась. В каких таких это храмах приветствуется пить и глазеть на красавиц в шелковых откровенных нарядах?! Уж точно не встречала ни разу в своем мире ничего подобного! Ясен пень, что крыть было пока нечем. Девушки сменяли одна другую, никто не жаловался на посетителей, даже иногда расхваливали щедрость пожертвований — можно было оставить комплимент понравившейся выступающей в виде коктейля, закуски из меню или небольшого мешочка с деньгами. Неизвестно, был ли это основной источник дохода и пропитания для них, или все-таки картина трудоустройства в Караван-Рибате не была настолько депрессивной, как казалась. Такой вот храм. Люмин раз за разом отсрочивала свою очередь — наблюдала из импровизированных кулис за сбредающимся и пьянеющим с каждым часом народом. Подозрительных личностей на горизонте как назло не появлялось — даже на девушек все почему-то не заглядывались с жадность, а больше как-то… Любовались? — Беляночка, отсюда ты никому не станцуешь, — толкает ее локтем та самая лидерша труппы, отвлекая от слежки, — Двигай к клиентам. — Тебе здесь нравится? — внезапно спрашивает Люмин, поворачиваясь к ней. Девушка, заправляя яркие заколки с цветными репликами драгоценных камушков в роскошную косу, хихикает. — А я только танцевать и умею, чего бы мне противиться. Тут славно, странно, что Нихсуль надумала себе какого-то тайного обожателя, — она разминает сухожилия, сгибая и разгибая свод на ногах, — Не припомню особо прытких здесь. — Она тебе ничего не говорила? — удивилась Люмин. Какой бы стервой не казалась Мирла, путешественница была уверена, что в целом с ней можно было бы при желании подружиться и поделиться волнениями. В любом случае, здесь они были все в одном положении, какие бы карьерные ступеньки от скуки не додумывали. В их же интересах было вычислить опасность и избавиться от нее. — Не, она дуреха, — смеется та, прижимая руку к подтянутому животу, — Побаивается нас. Не то, что ты. Ты — воин! — девушка подмигивает Люмин, и наверное даже не догадывается, насколько права, — Не стой столбом. Танец не любит ждать. Я пошла. Но как только Люмин решается на отважный шаг выйти после Мирлы следующей, всю их танцевальную братию загоняет на перерыв в гримерку хозяин и, заговорщицки задернув атласную ширму, поворачивается к ним почти с ошалелым выражением лица. — У нас очень важный гость. То ли дипломат, то ли шишка какая-то сверху… — Академический мудрец? — доносится сзади, — Старикан какой-то поди… — Хоть старикан, хоть юнец! — прикрикивает на них всех разом мужчина, показывая в шутку кулак, — А вы уж постарайтесь не оплошать. Еще не приведи семеро на нас зуб точить кто-то будет оттуда… А теперь марш работать! И ты, — он тыкает пальцем в зазевавшуюся от скуки Люмин, — Даже если я тебе не плачу, ты хоть делай вид, что работаешь, лентяйка! — Так точно, — вяло крякает девушка за неимением возможности ответить иначе и выстраивается в очередь за другими, чтобы выйти на сцену. Первые три девушки, выглядывающие из-за друг друга куда-то в зал, ахают и принимаются довольно перешёптываться, наспех поправлять друг другу прически и макияж. — Красавчик какой! Высокий! — И вовсе не старый! — Разве что чуть-чуть… — С ума сошла? Мужчина в самом соку! — Костюмчик-то какой! Сразу видно — на высоком посту! — Какая серьга красивая! Хочу себе такую же! Вот бы он мне ее подарил… Люмин, в пол уха слушающая их девичий треп, на серьге разом напрягается всем телом. Не может быть. Да мало ли таких красивых по свету ходит с серьгами в ушах, важных шишек, дипломатов из Академии. В голову закрадывается уж совсем прозаичное развитие и завершение событий, но она старательно отгоняет навязчиво дребезжащую в голове догадку о том, кто там торчит, в наглую красуясь перед всеми. У него задание. Он сам сказал. Нечего ему расхаживать по таким местам — это же храм искусства, мать его, все про это ей сегодня талдычат, чего он смыслит в танцах?! Пусть и в выразительных танцах красивых девушек в атласных тканях под добротный алкоголь, он же сам все придуривается про хождение налево, да и… …И, к ее несчастью, чуйка не подводит. Когда на ватных ногах Люмин семенит по сцене, она замечает — ну конечно, вот дура круглая! — Дотторе, расположившегося вальяжно на диване в углу зала. Тот что-то лениво обсуждает с каким-то говорливым неизвестным, покручивая в руке гретое вино — местное рвотнопозывное пойло, уносящее посетителей в лучшее место с одного глотка. Бездна с ним, с пойлом, какого черта?! Когда они встречаются взглядами, Люмин готова бросить все и рвануть обратно, наспех переодеться, схватить Паймон и меч, и убежать куда-то далеко-далеко, лишь бы ей не было так больно. Ну конечно. Вот тебе и храм искусства. Пришел, блядь, главный ценитель. Ей хочется расплакаться. И плевать уже на миссию, на гильдию, на Нихсуль с ее ставшими сразу смехотворными страхами, на мору, на дурацкое колье. Почему пол под ногами не может просто взять и расколоться, чтоб ей под него сподручнее было провалиться? Дотторе в ответ смотрит на нее крайне озадаченно и растерянно, и, по всей видимости, пропускает какой-то важный монолог увлеченного собеседника мимо ушей от шока. Потом, когда до него доходит, что глаза не подводят, распахивает их изумленно и роняет бокал из руки. Сам хозяин подлетает первым и чуть ли не языком принимается вылизывать разлитое вместе с осколками разбившегося стекла, затем из ниоткуда материализуется девочка с новым напитком и вставляет в замершую руку предвестника новую порцию, слезно извиняясь. Дотторе, не глядя на услужливую суету вокруг его важной персоны, опустошает поднесенный напиток, и снова ошарашено втыкает в Люмин. А ей уже даже не хочется сбежать куда подальше. Ей хочется спрыгнуть со сцены и залепить ему самую мощную оплеуху во всей его жизни. — Ты че замерла как истукан?! — шипит ей Мирла, — Танцуй, Беляночка! Люмин оглядывается на нее и, проглотив ком, делает первый шаг. Затем следующий. А плевать. Пусть смотрит. Пусть смотрят все! Она за один день освоила Ракс Шарки, она станцует и выяснит, где в этой толпе затерялся этот ублюдок, портящий жизнь несчастной Нисхуль, она заберет свою награду в гильдии и купит себе гребаное колье. А с ним…. Взмах кистью, второй, одновременно. С ним она в жизни не заговорит, выкинет все его вещи через окно, сменит замки, переедет в конце концов к Бездне из Сумеру, если потребуется! Шаг, еще один, плавный оборот по часовой стрелке. Он даже не узнает, что она будет долго реветь в подушку по ночам, она никому не позволит узнать, что он взял и разбил ей сердце, взял и променял ее на каких танцовщиц у черта на куличиках в несчастном Караван-Рибате. Никто никогда не узнает. Смена темпа, выход на полупальцы, ронд руками. Хоть в чем-то не соврал, он действительно лицо мужской вседозволенности. Кульминация. В этот момент он жестом подзывает к себе хозяина, тот терпеливо кивает лиюэйским болванчиком через каждое его слово, а потом машет руками музыкантам в углу. Музыка резко останавливается, только последний особо увлеченный барабанщик неловко доигрывает последние такты, заторможенно соображая, что образовалась тишина. Люмин сама не понимает, в какой момент так разогналась, что оказалась в центре танцевальной фигуры, но ей уже все равно. Она стоит, вывернув руки крестом, замерев, и ей дыхание перехватывает от боли, ужаса и адреналина — она действительно не танцовщица, она — воин. И это чувство ей знакомо, как никому другому. Она проиграла своего мужчину. Кто-то рядом со сценой неуверенно блеет. — А эта даже лучше Нихсуль… И девушка этого даже почти не слышит из-за шума крови в ушах. Он сливается в ритмичный стук, болезненный, охающий — затмевает все звуки вокруг, кроме ставшего до неприличного громким собственного сбитого дыхания. Дотторе неспешно встает со своего места и, привычно убрав руки за спину, прохаживается до сцены степенно. — Спускайся. Люмин хочет и может сейчас спуститься разве что кулаком ему по нахальной роже, поэтому остается стоять на месте, демонстративно уводит глаза в сторону. Он оглядывается на хозяина, который за его спиной активной пантомимой указывает Люмин немедленно послушаться, но та, выпрямившись, кривит с отвращением губами. — Не подходи ко мне. Дотторе выглядит слегка удивленным. — Я на месте стою, — улыбается он, протягивая ей руку, — Ты чего? Люмин знает этот его взгляд — спокойный, убедительный, гипнотизирующий. Профессиональный. Так врачи смотрят на своих пациентов, раскрошивших себе в припадке об голову тарелку с едой, не насмешливо, но назидательно, успокаивающе. Мол, ну смотри, ну зачем ты это устроил, ну давай просто… Просто поговорим, хорошо? Люмин ненавидит его в эту секунду. Он не посмеет так с ней разговаривать, когда она его поймала, не посмеет пытаться ее успокоить — у него абсолютно нет никакого права, он, бессовестный, мерзкий, отвратительный изменщик… В какой-то момент ему то ли наскучивает, то ли начинает казаться оскорбительным бездействие с ее стороны. Он перешагивает возвышение, поднимаясь на сцену к ней, и загребает к себе ближе. Она замирает от накатившей ярости всего на мгновение; и по его истечению принимается упоенно выдираться с его рук, шипеть дикой кошкой. — Господин, у нас не принято… — смятенно начинает бормотать хозяин, заикаясь от смущения. В зрительном зале прокатаются от стен до стены пьяные смешки — редко, когда в захолустье на привале торгового пути кто-то расщедривается на такие зрелища. Им-то невдомек, что это не часть шоу, а взаправду разбитое сердце. — Это моя… — Дотторе подхватывает ее на руки и отвечает спокойно, зажмуривая ради безопасности только глаза, пока она его с силой колотит по голове и плечам, пытаясь вывернуться, — Моя… Э… Девушка. — Я больше не твоя девушка, козел! — взрывается Люмин, кусая его за запястье через кожаную перчатку, — Не смей больше меня так называть! Отпусти! Дотторе в ответ только сильнее стискивает ее, спускаясь обратно со сцены, и молча приходит мимо всех под ее брань. — У нас небольшие семейные неурядицы, друзья! — спешно заверяет хозяин посмеивающуюся уже задорнее на его шутку толпу, — Прошу, дайте нашей милой танцовщице уладить их со своим прекрасным спутником, и мы продолжим!

***

Люмин, врываясь в гримерку, забивается в угол. — Еще хоть шаг в мою в сторону и предвестников станет девять! — Восемь, — насмешливо поправляет ее Дотторе, облокачиваясь на стену спиной, — Забыла про…? — Заткнись! — Люмин, меняя маршрут, возвращается и толкает его в грудь, — Ты думаешь, у тебя есть право меня осаждать?! Ох, ну прости, что отвлекла тебя от девушек, которые в отличии от твоей умеют танцевать на публике и наряжаются в цветастые тряпки! — Ты умеешь танцевать, правда только сегодня узнал, — Дотторе поднимает руки, словно демонстрируя безоружность, — Но основную претензию я не понял. Не я ли пострадавшая сторона? Ты меня поколотила. Зачем? Люмин хватает ртом воздух, чтобы высказать ему все, что она накопила в себе за эти худшие десять минут в ее жизни, но сил не хватает — они предательски ускользают из ее тела, оставляя только оглушающую обиду, скручивающую каждую мышцу. Пусть она и обещала самой себе, что плакать при нем не станет, — уж слишком и без того много чести ему делает, — слёзы самостоятельно без ее разрешения капают из глаз, крупные, прозрачные. Она зло растирает по щекам соленую влагу. У Дотторе вытягивается растерянно лицо. — Почему ты так поступаешь? Почему со мной, Архонты, почему?.. — Люмин, — он, кажется, не иронизирует, а действительно обескуражен, — Я понимаю, что мог что-то пропустить, но что я успел сделать? Я буквально только пришел, получил по лицу, а потом ты сказала, что мы расстаемся. — Н-не… — она снова пихает его в грудь, отходя в сторону, — Не смей делать вид, что ничего не понимаешь! Ты пришел, чтобы… Чтобы… — Чтобы встретиться с представителем оборонного пункта Караван-Рибата и замять незаконное проникновение солдат Фатуи на территорию пустыни, конституционного исторического заповедника Сумеру. По удачно сложившимся обстоятельства обнаружил тебя и, признаться, пропустил как меня и мою организацию отчитывали за небрежное отношение к международному регламенту. Впрочем, оно и к лучшему. Люмин опускает руки от заплаканным глаз, чтобы посмотреть на него: он виновато хлопает длинными ресницами, потирая шею. — Теперь, пожалуйста, объяснишь? — Ты издеваешься?! — девушка, не сдавая позиции, шипит, когда он предпринимает попытку подойти ближе, — Почему пришел на официальную встречу в гребаную стрипуху?! — Извини меня, ладно? Прости меня! — согласно кивает Дотторе, теряясь еще сильнее, и в его глазах такая вселенская тоска, что в них отчетливо читается: в таком состоянии он на себя готов перевалить все смертные грехи, свои и чужие, совершенные или же нет. Люмин не может понять, что говорит в нем: искренность, или просто возрастная нелюбовь к женским слезам, и ей вообще сейчас не хочется в этом разбираться — она опустошена. Она просто уничтожена. Когда он протягивает к ней руки, она отбивает их, отворачиваясь. Он рассеяно улыбается, застенчиво складывая их на груди от решения не повторять попытку. — Только объясни, что такое «стрипуха». У вас в вашем мире так называют представления Ракс Шарки? Это что-то очень плохое для тебя? С братом связано как-то? Люмин разом аж прекращает выть, замирая. Слезы обиды все еще струятся по лицу, но как-то автоматически, снова без ее ведома, девушку будто бы перещёлкивает от головы до пят. В голове кроме прижившегося сигнала бей-или-беги начинают проявляться другие мысли — трогательно неуверенно прокрадывается в ее сердце легкое предчувствие грядущего ответа на мучительное почему. — Стрип-клуб, — поясняет она медленно дрожащим голосом; параллельно на периферии сознания до нее начинает доходить что-то очень важное, но что конкретно из-за ломящей боли предательства она разобрать не может. Предвестник непонимающе качает головой, и выглядит это слишком подозрительно правдоподобно, разводит руками. — Иногда это… Это иногда что-то типа… Ну, ты приходишь, пьешь, смотришь на раздевающихся девушек, а потом… — Раздевающихся? — он, запинаясь, повторяет, — А зачем снимать одежду? — Ну, мужчины так… — она, встряхнув головой, поправляется, — И женщины иногда снимают стресс. Смотрят, как перед ними танцуют! — …И раздеваются? — Дотторе задумчиво приложил палец к подбородку, хмурясь, — Вообще, звучит логично, это очень сексуально. А зачем для этого нужны какие-то места? Стряпухи, ты сказала? — Стрипухи! — огрызается в отчаянии загнанная сама собой в угол Люмин, — Не у всех есть танцующие девушки! И девушки в принципе! Дотторе поднимает на нее серьезный и обеспокоенный взгляд. — Так у меня-то есть. Ну, точнее была, пока ты меня не избила и не бросила. Зачем мне куда-то ходить? Пазл окончательно складывается. Люмин закусывает губу, отшатываясь. — В культуре Сумеру нет такого, да? Это что, типа театр местный? Дотторе замирает, хмурясь. Внутренняя счетчиковая машина обрабатывает подолгу полученные с боем от нее данные, но сомнений, что сейчас пазл сложится у него за ней следом, нет. Он внезапно, раскрасневшись как идиот, взрывается. — А ты пришла еще и раздеваться?! Ты что, думала этим здесь занимаются?! —Дотторе аж возмущенно задышал, жадно хватая воздух, — Это запрещено! Это недопустимо! Возмутительно! Так… Так нельзя! Это же тысячелетнее искусство, Люмин, тебе про него каждая пигалица из Сумеру все разложит по полкам! — Да что вы все заладили про дибильное искусство! — девушка снова против собственного желания всхлипнула от его напора, — Что мне прикажешь думать, когда тут все ведут себя так, будто здесь какой-то дешевый стрип-клуб, а ты пришел как местный обольститель выбрать себе девочку на ночь! Ты хоть представляешь, как я себя чувствовала?! Дотторе первое, что делает после долгой паузы, за которую она сгорает от стыда почти до углей — оказывается возле, хватая ее за руки и прижимая ее запястья к губам. — Какая же ты глупая. В Бездну всех, кроме тебя. Это мое окончательное решение.

***

Когда Люмин выходит обратно, ее окружают девочки, вытирают ей накатившие от их участливого внимания слезы и воркуют. — Ты его бросила?! Он тебя обидел? — громче всех надрывается Мирла, приобнимая ее за плечо, — Все мужики такие! Вот козел! Даже не говори, что он сделал — пусть катится! — Это точно! — А такой хорошенький все-таки… — Молчи, дура, не видишь, она плачет! — Нет, — Люмин смеется, поправляя волосы, — Мы пока не... Мы не поняли друг друга. Я немного… Немного еще не влилась в культурный код. — А, да-к ты понаехавшая! — ржет коллега, гладит ее по плечу, подбадривая, — Белая вся такая, как с Луны свалившаяся, верно говорю, девки? Они все задорно смеются, пусть наверняка не понимают сказанное Люмин и, соответственно, не сопоставляют его с произошедшим на их глазах — и Слава Семерым, шествие позора из-за собственной призмы другой реальности на бис она точно не вынесет. А Мирла снова даже и представить себе не может, насколько права — она действительно свалилась почти что с Луны к ним, незнакомым, далеким, и училась жить в новых условиях заново. Люмин благодарно осматривает лица новых знакомок — они все разные-разные, такие красивые и, пусть и не показывают это первому встречному, добрые. Длинные их традиционные косы, собранные строго и украшенные драгоценными камнями, покачиваются от их движений в разные стороны, как языки-маятники в часах, уже не раздражают как прежде. И ей больше не хочется с ними соревноваться. Совсем. Дотторе выходит следом и все, притихшие разом и только по-девичьи хихикающие друг дружке на ухо, расступаются. — Я вернусь к работе, пожалуй, — оповещает он, подмигивая, — Приятного вечера, дамы. Они провожают его взглядом до места, где сидит заждавшийся бдительный работник закона, расшевелившийся сразу от его появления, и, судя по всему, готовый заново начать лекцию о растущей по часам наглости Фатуи. — Какой, все-таки, мужчина… — вздыхает завистливо опять кто-то, и ей тут прилетает от Мирлы шутливый нагоняй. — Да, он такой, — пространственно соглашается Люмин, поправляя вуаль.

***

После выступления к Люмин навязчиво липнет странный парниша-академик, высматривающий ее остаток вечера, заведенно клянется каждый вечер приходить, впихивает какой-то облезлый веник пустынных дохлых цветов. Люмин с каменной выдержкой выслушивает его, уже догадываясь о том, что так напугало стеснительную Нихсуль — мальчишка был самоуверенным дураком, каких поискать. Однако, когда он лезет уже чуть ли не целоваться, умоляя повторить последний танец ему лично, желательно в домашней атмосфере при свечах, сзади материализуется высокая фигура, звоном кристальной серьги оповещающая о своем появлении. Академик, не заметив Дотторе, с нескрываемым интересом слушающего признание своей женщине, продолжает нести пьяную околесицу о вечной любви и верности. Говорит о том, что в следующий раз притащит фотоаппарат, нащелкает сочных кадров с ней, что он будет любоваться ими всю оставшуюся жизнь, что он пойдет за ней следом хоть на край света, если она позовет, и тут же заявляет, что если даже не позовет все равно пойдет… Дотторе дипломатично и сдержанно трогает его за плечо, прокашливаясь. Когда он недоуменно поворачивается и получает кулаком в смачно хрустнувший под ним нос, Люмин, откидывая фату с глаз, устало комментирует. — Ты отобрал у меня мой хлеб. — Ничего, Фатуи уже себя в этих краях плохо зарекомендовали, один избитый академик хуже не сделает, — прагматично отвечает Дотторе, закатывая рукава. — Ты только смотри не увлекайся. — В его теле двести восемь костей, если сломать восемь, будет круглое симпатичное число. Академик, для человека как минимум с разбитым носом, после этих слов подскакивает уж слишком бодро, собираясь удирать, но Дотторе, галантно подхватив его под руку, с джентельменской настойчивостью задерживает. — Оставь в покое Нисхуль, — просит Люмин, поправляя ему, дрожащему осиновым листом, воротник, — Так себя не ведут с девочками. Хоть его спроси. — Не спрашивай, — Дотторе лаского поглаживает его по голове, заправляя прядь за ухо, — Меня сегодня бросила моя девушка, ничего порекомендовать не могу. — Я-я п-понял..! — взмолился он, нервно облизываясь, — Я больше никогда не появлюсь здесь! Клянусь! Отпустите, пожалуйста! Люмин никогда не видела, чтобы дистанцию в триста метров преодолевали в считанные секунды — но этого хватило парнише, чтобы скрыться за поворотом и исчезнуть на горизонте окончательно. Кто знает, может на таких скоростях он и до Академии добежит, не запыхавшись. Нихсуль будет трудно объяснить методы своей работы, тем более настолько эффективной и быстрой, но в крайнем случае она сошлется на помощь анонимного добродетеля со стороны — и не соврет даже. Дело сделано. Девушка осталась хоть и пожеванная за фетишизацию древней незнакомой культуры, но в плюсе. Может быть, через месяц справедливых подколов Дотторе о ее много-шума-из-ничего, она даже привыкнет и перестанет краснеть. — А хочешь я тебе… — хочется озвучить закрадывающуюся скользкую мыслишку о действительном способе сократить срок грядущих тематически издевательств, но она слишком смущающая; ее эффект моментально накладывается и на нее саму. Девушка смятенно трясет головой. — Нет, ничего. Потом как-нибудь. Дотторе заинтригованно щурится на нее, но благородно молча кивает. Люмин не сомневается, что он прикладывает космическое усилие, чтобы не обрушиться сейчас на нее пытками с пристрастием. — А ты правда считаешь меня своей девушкой? — бормочет она, скользнув смущенным взглядом по его спокойному выражению, и спрятав глаза куда-то на уровне его черных ремней на груди. — Считаю. А кем ты мне в теории еще приходишься? — Кто тебя зна… Дотторе наклоняется и касается губами ее уголка рта, оставляя там почти не ощутимый, невесомый, как перо, поцелуй. — …ет. — Ты знаешь. Только на слабую троечку, по всей видимости. — Нет, я… — Люмин хмурится, а после упирается напряженным лбом к его, — Я просто опять вытворяю херню. — Угомонись, — он отдаляется, притягивая ее одной рукой к себе, — Ты разговариваешь с предвестником. Идем домой. Кстати, где..? …Паймон они находят посапывающей сладко на одном из дальних диванчиков, обнимающей недоеденный шашлычок. Та, при виде их, сонно трет большие глаза и, кисло оглядев потревоживших ее лучший сон, соглашается в качестве компенсации доехать домой на плече Дотторе, руля им с помощью серьги как рычагом. Ее оставляют досыпать в каморке, обустроенную под ее личную комнату — ей большие апартаменты из-за природной компактности были ни к чему, и, не смотря на свою визуальную детскую наивность, она понимающе относилась к тому, что двоим ее сожителям нужно личное пространство, выделенное под друг друга. Казалось, иногда она понимала их больше, чем они себя. Дотторе, садясь привычно за свой рабочий стол, выдвигает ящик и кидает какую-то небольшую коробку на кровать через плечо. — На. Если не понравится — отдам Тарталье, пусть сестре подарит. Люмин неспешно развязывает аккуратный атласный бант и отодвигает крышку в сторону, и, нервно хихикнув, быстро закрывает обратно. Там, на бархатной подушке, отливая под тусклым светом луны и подрагивающей единственной свечи всеми цветами радуги, лежало то самое дорогущее колье. — Откуда?.. — Что? — он поворачивается на нее, — Не носишь такое? — Откуда узнал про это колье? Я его так хотела… Дотторе задумчиво прокручивает перо между пальцев, а потом с театральной невинностью лыбится. — Почувствовал, что моей даме чего-то не достает до полного счастья, — он смеется, отмахиваясь и возвращаясь к бумагам, — Да Паймон мне взболтнула, пф. Взял и купил. Симпатичная висюлька же. Девушка бережно достает колье, оглаживая крупные драгоценные камни так, будто они под ее пальцами могут дать трещинки и рассыпаться в пеструю пыль. Она улыбается, ловя свои искаженно-выпуклые отражения в них — на нее смотрит всего семнадцать Люмин разных цветов и улыбаются в ответ. Она не скажет ему о том, что Паймон знать не знала о ее маленькой мечте, даже не догадывалась. Этот дурак еще зазнается, что угадал. Дотторе продолжает что-то увлеченно выписывать, обмакивая перо в чернильницу с характерным тихим бульканьем, когда та зовет его и, не дожидаясь, начинает медленно стягивать лямки платья. Он косится на нее недоверчиво-воровато, откладывая принадлежности в сторону. Напевая тихо что-то под нос, покачивается в кротком танце, роняет платье на пол, Люмин перешагивает его в заученном движении плавного поворота, не останавливаясь. Руки, выписывая взмах длинных сильных крыльев сказочной птицы, опускаются на белье, невесомо вырисовывая по нему узор. Пальцы проникают от ткань, утягивая наверх и избавляя грудь от нее, прохаживаются по светлой, почти белой из-за лунного луча коже, сползают ниже, а когда и последняя преграда пройдена и спадает вслед за верхом вниз, девушка начинает кружиться, зарываясь в свои короткие волосы. Так она впервые танцует для кого-то голая, ведомая своей мелодией, ритмом. Чувствами. Если Дотторе до этого не понимал концепт стрип-клубов, то он, завороженно смотрящий на нее во все глаза, так его и не понял — то, что он наблюдал, не вписывалось в то, что по описанию Люмин подходило бы к нему. Она и сама знала, что это совершенно про другое. Хотя казалось бы — когда ты, влюбленная, молодая, голая в одном только даренном колье, танцуешь перед мужчиной… Нет. Видимо, в Тейвате еще долго не появится ничего подобного. Пусть это будет только у них.