Исповедь

— Я не знаю, кто такой Кагеяма Рицу. Собеседник напротив пренебрежительно смеётся, вызывая тошноту в горле и ещё более невыносимый дискомфорт в области торса. Непохожий на боль, зато такой же неприятный и удушающий. Вздумал шутить? Правильно. Это же и звучит убого. Когда было принято считать нормальным не знать, кем ты сам и являешься. И, несмотря на иронию, Кагеяма Рицу несомненно справился с поставленной задачей. Он потерял себя, потерял любую деталь в своем изображении, любую черту характера или привычку. Произошло это из-за сильного стресса или из-за страха, может как-то раз слишком сильно ударился головой или заболел — неизвестно. Скорее, как обычно, сам себя накрутил и выдумал несуществующие жалкие проблемки в целях привлечения чужого внимания, как он привык делать на протяжении всей своей никчемной жизни. Паренёк рядом продолжает парализованно сидеть после своей реплики, ожидая, когда окно диалога с ним откроют ещё раз. После резко откидывается назад, руками упираясь в пол, на котором сидит. Выглядит слишком, слишком расслабленно, вовсе не подходяще теме разговора. — Забавно слышать это от тебя, Ри-ицу, — он специально так мерзко протягивает первый слог, отчего Кагеяма ещё сильнее прилипает к полу, боясь хоть на секунду прикоснуться к шее, чтобы не вызвать отвратительные рвотные позывы. — Неужели ты думал, что я поверю в этот бред? Опять насмехается. — Это не бред! — через секунду Рицу быстро закрывает рот рукой. Кричать нельзя, никакой агрессии нельзя. Сейчас напротив него сидит Шо Судзуки, способный безо всяких усилий уничтожить грубого придурка — единственный спаситель, не связанные со старшим братом, тот, кто не сможет рассказать родителям или одноклассникам. У него похожая проблема, и, поэтому Кагеяма Рицу посчитал, что получит небольшую долю поддержки от собственного «соперника». Вернее, ему просто хотелось, чтобы его пожалел хоть кто-нибудь на этой чертовой планете. — Я просто… запутался. Я не знаю. Он с явно недобрыми мыслями шумно выдыхает во время последнего предложения, наивно ожидая сочувствия или извинений за прошлое от Шо. Судзуки поднимает руку, и сердце Кагеямы где-то внутри его драной души пропускает удар, в ожидании атаки или физического удара — ошибается. Собеседник лишь легонько хлопает ей по растрёпанным угольным волосам Рицу, ероша и, возможно, пытаясь превратить их в тот ужас, который творится уже на его голове. Жалкая попытка. Неясно, что сейчас собирается сделать неожиданно подобревший в глазах несчастного третьегодки знакомый, но мысли о насмешках и издевательствах со стороны того продолжают гложить изнутри, заставляя бояться за горло ещё гораздо и гораздо сильнее. Опозориться ни в коем случае нельзя, тем более перед кем-то настолько высокопоставленным, как Шо. Иначе последствий не избежать. Иначе последствий не избежать… — Знаешь… Я тебя понимаю. Хотя я, кажется, это уже говорил. Нет. Я точно это говорил, — в его голосе явно неспроста отсутствуют нотки агрессии или чего-то подобного, а взгляд устремлён куда-то вдаль, дальше комнатной стены и, возможно, стены дома — в пустоту. — Да ничего ты не понимаешь. У тебя отец мир завоевать хотел, а я- — А твой старший брат его в тюрьму засадил. Ну, и, кому из нас хуже? — попытка снова выставить себя, как человека с более незначительной проблемой во вызывание ещё большей жалости резко обрывается. — Знаешь… Судзуки убирает свою руку с уставшего от жизни Рицу и быстрыми неаккуратными движениями снимает свою зелёную и оттого противную толстовку. У Кагеямы домашняя одежда зелёная тоже. В отсутствии мерзкой немодной уже кофты, наконец, можно заметить, что под ней владелец носит не футболку, а что-то, более походящее на майку. Он поворачивается правым плечом, приподнимая лямку. — Я сейчас! Рвоту сдержать не удалось… *** Вытирая прохладные капли подкранной воды с нижней части лица и слегка размазывая по губам ту омерзительную смесь из остатков недавно съеденной пищи, Кагеяма неровными шагами, дыша через раз, неуверенно возвращается в исходную точку, боясь реакции Судзуки. Он явно будет не рад: только что он поделился одной из самых сокровенных своих тайн, а ее по итогу в буквальном смысле смыли в унитаз. Ой, как неприятно получилось. Немудрено, что теперь, скорее всего, Шо и видеть собеседника не хочет, потому и избавится побыстрее. Только почему, всю жизнь желая смерти, только сейчас Рицу изо всех оставшихся сил отчаянно цепляется за свое жалкое ненужное существование, молясь всем божествам, чтобы они сжалились над ним и усмирили гнев опасного третьегодки в комнате прямо перед носом. Вероятно, желание Кагеямы исчезнуть с самого начала являлось лишь смехотворной жалостью к самому себе и очередной романтизацией незначительной проблемы. Он и раньше догадывался, просто не хотел признавать, ведь всегда подобных себе презирал и ставил на уровень интеллектуального развития ниже. Это, кстати, была ещё одна детская попытка сделать вид, что он хоть в чем-то лучше, чем они. Рицу никогда не признавал своих достоинств. Брат лучше, брат сильнее, у брата друзей теперь больше. Всю жизнь хотелось получить экстрасенсорные способности тоже, это и было основной целью, и из-за нее только все остальные заслуги уходили в минус — дальше второго или третьего плана. Чтобы хорошо учиться много ума не надо, быстро бегать — вовсе не обязательно быть спортсменом, родиться красивым и харизматичным — люди из жалости эту второсортную лесть выплёвывают из себя. Кагеяме многое удавалось легче, чем другим, поэтому, не зная очевидных трудностей в подобных вещах, он и не знал, что многие мечтают о его жизни. А мечтать все же не о чем: никогда не прекращающийся страх, потеря собственной личности, восприятие окружающего мира исключительно во враждебном ключе, отсутствие настоящих друзей, хрупкость психики — все эти факторы доказывают неправильность стереотипа о том, что у отличников жизнь прекрасна. У отличников десять личностей, в которых они устали путаться, как в нескончаемой паутине, где пауком они сами и являются — ещё одна личность. Долго стоять в проходе не приходится — Шо успевает обратить внимание. — Чего завис? Возвращайся, мы не закончили, — в его не таком резвом, как обычно, голосе нет ноток агрессии, но настораживаться приходится. В любом случае Рицу испытывает по отношению к нему в данный момент помимо страха ещё и жалость. И это объяснено. Кагеяма подходит к прежнему своему местоположению и садится на пол, первое время сомневаясь в том, как именно сейчас расположить ноги. В разных ситуациях разные позы, однако тут обстановка иная, из-за чего определенный образ поведения в голове не вяжется. Особенно у такого юного и глупого ребенка, как он. Смотреть на оголенное и покрытое далеко не веснушками чужое плечо не хочется — стошнит. Поэтому рицу опускает взгляд в пол, продумывая, как себя повести в нынешнем положении, ведь мотивы Судзуки абсолютно неясны. Наступает мертвая тишина, и лишь периодически можно краем глаза заметить, как Шо слегка поглаживает свою «особенную» руку, пытаясь улыбнуться — возможно, защитная реакция, не стоит забывать, что он тоже ещё мальчик. Пускай в голову третьегодки уже подкрадываются жуткие предположения о том, что второе плечо собеседника ничем не отличается. — Хах… Знаешь… мне до сих пор страшно, когда папаша курит… — прерывается на какое-то время, однако его интонация в голосе явно намекает на желание спокойно поговорить, возможно, даже сочувствие имеется — это Рицу под силу заметить. Он поднимает голову из вежливости и удивляется той пустоте в голубых горящих прежде глазах, той слабой выдавленной улыбке и сжатым покрытым синяками на костяшках пальцам, которыми Судзуки осторожно держится за кожу на руке, будто боясь прикоснуться к многочисленным шрамам — вдруг следы, оставленные отцом при помощи сигарет, начнут болеть вновь. В любом случае Кагеяма и представить себе не может, что пережил его знакомый. Будь то пытки в центре пробуждения или просто отвратительное обращение со стороны Тоичиро. Даже когда этот маленький беспредельник чудом спустился с штаба (не без помощи Шигео, разумеется), Рицу поверить не мог, насколько сильно отец может искалечить своего родного ребенка. До этого момента он думал, что Шо Судзуки непобедим и может все, но образы быстро рухнули в один миг. — Даже сейчас, знаешь… Ну, когда вспоминаю, начинаю нервничать, — он продолжает говорить с большим перерывом, видно, переваривая все то, что стоит сказать сейчас, или копаясь в собственных нескладных мыслях. Неожиданно подаётся вперёд и закрытую руку кладет на плечо собеседника, продолжая смотреть в непонятную точку в пространстве и слабо улыбаться, только теперь, кажется, более искренне. Кагеяма значительно напрягается, но продолжает наблюдать со стороны за происходящим. — Это чувство, когда периодически страшно… Когда знаешь, что все уже хорошо, что папаша уже сидит, что он изменился, вроде. Хах- Но все равно страшно… И ничего не можешь сделать… Рицу, у тебя ведь так же? — Нет, — оледеневшие конечности подрагивают, отчего третьегодка осознает, что страх скрыть скоро будет уже невозможно, ведь он только что отвернулся от самого Шо Судзуки. Тот, в свою очередь, почему-то резко не реагирует, и лишь хрупкая, невинная улыбка, полная угасающей надежды, пропадает полностью, а хватка руки ослабевает. — М-м-мой брат бы не сделал такого, — голос дрожит в самом начале, выдавая неуверенность, но уже не в брате, а в самом себе. Брат так точно не поступил бы, однако втайне от всех и от самого себя Кагеяма все же позволял подозревать его в этих страшных преступлениях. Он знал, что не мог, знал, что все изменилось, только страх никуда не исчез, ровно так же, как и говорил мальчик напротив несколькими секундами ранее. — Но ты ведь боишься его. Хочется ответить «Нет» или «На это нет причин», но все будет ложью в любом случае. Рицу действительно чувствует себя незащищённым, уязвимым, просто думая о старшем одаренном брате. Тот инцидент в детстве и недавняя потеря контроля Шигео ещё больше усугубляют ситуацию и дают, ясно дают понять, что причина есть и далеко не одна. Не секрет, у самого Кагеямы тоже есть экстрасенсорные способности, он даже немножко научился ими управлять. Всегда надеялся на их пробуждение, ждал этого момента, а получил лишь ненависть в школе от других учеников и ненависть от своего второго «я», в силу того, что он был, наверное, самым слабым эспером вообще во всем мире. Ханазава-кун — сильнее, зелёная сопля, без которой ничего бы не вышло — тоже, ребята из когтя — очевидно, сам Шо — ответ не требуется, слишком просто. Рицу всегда желал быть лучшим из лучших, где бы он ни был, иначе он просто сам перестанет видеть в себе хоть какую-то жалкую личность, достойную существования. Все комплименты, все теплые слова, все объятия, все открытки, все подарки — все бесполезно, пока сам не начнет принимать себя. Поэтому и среди других экстрасенсов, оказавшись слабее, он ощутил такой удар по своей хрупкой, неокрепшей, зато уже уничтоженной психике. Сколько бы Кагеяма не старался, как бы не трудился, сколько сил бы не прикладывал — результат каждый раз не отличается — ему просто мало. Было мало, сейчас мало, и, наверное, всегда в будущем тоже будет мало. Такова жестокая судьба школьника, даже не достигшего ещё выпуска из средней школы. — В этом-то и суть, Рицу! Почему ты не понимаешь? Прикол в том, что ты, вроде, в безопасности, а все равно боишься! По крайней мере я это чувствую точно почти всю жизнь, — вот теперь Судзуки явно не в хорошем настроении. Третьегодка готов сжаться в один маленький комочек, лишь бы его не трогали больше. Плечо готово сгореть от прикосновения чужой руки. И не потому что Шо что-то делает, а потому что сам Кагеяма себя накручивает. Не в первый раз уже. Если бы все это было видно, то он скорее стал похож бы на моток ниток, чем на человека. Происходящее — самый страшный кошмар, где мальчик чувствует себя крепостным, разозлившим хозяина. Остаётся лишь затаить дрожащее дыхание, в ожидании удара или просто нарушения закона со стороны собеседника. Проще, убийства. Убийство, к удивлению, пока не планируется: Судзуки заметно расслабляется и сам еле держится в наклоненном положении, не падая (а это заметно из-за неустойчивой дрожи в его руке и покачиваниях. Вы же точно понимаете, о чем я). Тошнота постепенно возвращается, ненадолго Рицу задумывается, что теперь из его организма уже нечего выводить, следовательно: выводиться будут внутренности с кровью. От этих мыслей его моментально перекашивает — мерзко. — У меня рука… начинает дрожать всегда, когда смотрю без одежды… Опять кажется, что болеть будет. И спать не люблю тоже… — Кошмары? — Воспоминания. Тишина во второй раз наполняет помещения, словно даёт обдумать все, только что услышанное. Рамки, в которые Кагеяма обычно ставил для себя образ Шо постепенно начинают исчезать, оставляя после себя только немного неприятное, но крайне отчётливое ощущение, что он тоже живой человек, а не персонаж игры или картинка в комиксе про супергероев, не имеющих никаких слабостей или проблем, бесстрашных и неуязвимых, без единого пятнышка на теле. Сам Рицу задумывается, а хорошо ли это? С одной стороны он больше не так им восхищается. Или наоборот? Человек, способный после такой ужасной жизни до сих пор улыбаться и профессионально скрывать истинные эмоции и чувства, желая доказать всем остальным, насколько он идеален и непоколебим, зато стоит лишь заговорить о прошлом, как голубые глазки тут же заблестели, вот жалость. Подобными людьми принято скорее восхищаться, чем презирать, ведь умение играть на публику — тоже талант, пускай не очень положительный с первого взгляда, хотя многим подросткам и взрослым людям он спасает жизнь. Кагеяма совсем не исключение. Ему тоже это помогло. Пару раз настоящие эмоции брали верх, и он не мог какое-то время притворяться, однако в основном все существование в осознанном возрасте пришлось провести за множеством масок. А другого выхода все равно нет. Кто-то стал бы нормально, по-человечески к нему относиться, если бы узнал, что дома Рицу Кагеяма боится каждого шороха, а в школе завидует абсолютно всем и ставит себя на дно, по сравнению с ними. Даже те балбесы из Клуба Телепатии хотя бы играть в видеоигры умеют, а дать консоль в руку Рицу — что он сделает? Потому и приходилось всегда играть в «счастливую семью» или в «доброго отличника, который обожает всем помогать и всегда даёт списывать домашку, ему ведь не обидно, что всем ученикам школы он нужен только ради этого, а учебная нагрузка вполне простая для него, так что бояться опозориться и не сдать экзамены не стоит, у него все получается с первого раза на отлично, он же прирожденный гений». — Я, когда тебя увидел в первый раз, подумал, что ты больной какой-то. Ну-у, ты ж буквально на меня кинулся без шансов вообще. Но, я сейчас подумал, не, я ошибся. На самом деле ты нормальный такой, других защищать пошел. Я бы, может, тоже так сделал, я своих друзей тоже защитить хочу, — неясно, к чему сейчас эта речь, во время которой Шо слабо покачивает головой в разные стороны и опять странно улыбается, будто вспомнил что-то приятное. — Короче, ты классный. Ну, и… Хах, извини, что я про тебя плохо думал, мы ж незнакомы были. — Спасибо, Судзуки-кун, но- — А-а-а, для тебя я Шо. Кагеяма немного удивлённо опускает голову, нервно перебирая пальцами. Как реагировать? Вроде, странно, что собеседник так резко позволил относиться к себе «неуважительно», это может значит лишь то, что он что-то замышляет, а в планах Судзуки никогда не было ничего хорошего, в этом Рицу за несколько недель их знакомства твёрдо убедил себя. Заново обустраивать свой сожженный дом по памяти в точности сто процентов никому не понравилось бы. Если взглянуть по-другому, осознавать, что впервые в жизни кто-то, не зная о талантах Кагеямы и учебе, резко с небес обратил на него внимание, очень приятно и непривычно. В душе появляется едкое ощущение, дающее надежду, на действительную полезность Рицу. На его особенность и значимость даже без оценок, даже без выигранных конкурсов, даже без девятого места в марафоне, даже без «симпатичной внешности», хотя у него даже из волос получается гнездо, а не прическа, и глаза пустые и уставшие, вряд-ли в таких ещё что-то красивое может отражаться. Третьегодка надеется отчасти, что дальнейшую беседу опять продолжит Шо, однако он молчит — устал, возможно, вытягивать весь диалог на себе. Вновь приходится вернуться к мыслям и думать, думать, думать обо всем, что приходит в дурную голову. Правильным ли поступком будет зайти к Судзуки ещё раз и опять попытаться что-то о себе выяснить — он прекрасно объясняет и, благодаря ему Рицу немного начал понимать себя, ведь у мальчика напротив, похоже, ситуация в жизни не слишком отличается, только он в ней разбирается определенно лучше, несмотря на то что Кагеяма и Шо — ровесники? Странно, наверное, у него свои друзья, своя неполноценная семья, со школой что-то делать надо, ибо он, судя по всему, возвращаться домой не слишком хочет и желает подольше погостить в Городе Специй. Не станет же без образования сидеть. Хотя, такого человека, как Судзуки, вряд-ли интересует учеба. Ему по душе, скорее, развлечения или бывшие планы по свержению отца с трона. А вот Рицу стоило бы внимательнее относиться к урокам, его успеваемость ухудшилась, а это верный шаг к прекращению вообще каких-либо занятий и к завалу экзаменов, а после к блужданию по улицам без работы и денег — домой вернуться тогда не хватит смелости. Ее так-то часто не хватает. Лишний раз подойти к брату или высказать ему свое недовольство, выложить перед преподавателями все мысли о них или, наконец, посмотреть уже на Шо, а-то его, вероятно, достало просто торчать на одном месте в гробовое молчании без какой-либо инициативы в разговоре от Кагеямы. Стыдно. — Так ты не знаешь, кто ты такой? Это что-то новое, у меня такого не-е, — резко он отстраняется от третьегодки и, сцепив руки над головой, потягивается, выгибая спину аж до хруста, чего — непонятно, но звук приятный и даже слегка мурашит. — Не было, короче. Натворил же ты делов, глупенький. Как планируешь исправлять ситуацию, Ри-ицу? — ехидная улыбочка. Когда он разрешил Шо обращаться к себе по имени?