Исповедь

Судзуки возится со шнурками на своих кроссовках, стараясь то ли не перетянуть конец бантика то ли затянуть посильнее, может, просто не умеет, хотя с его самостоятельностью это, скорее, невозможно. В любом случае точный ответ на заданные вопросы Рицу вряд-ли найдет, ведь они с Шо не настолько близки, к тому же он сейчас ещё и уходит домой. Зная всю историю с матерью и отношению сына к ней, отпускать нового знакомого так рано не было желания — хоть какие-то положительные чувства вроде сострадания в душе Кагеямы, к счастью, остались. Однако Судзуки, на удивление, сам настоял на своем уходе, пытаясь прикрываться шуточками, мол, переночует у друга или будет убираться, но по нему ясно было видно, что тогда он крайне сильно волновался. Стало даже любопытно, что в его мире такого. Наконец, Шо в край разбирается с обувью и, засунув руку в карман, второй рукой приветливо (как иронично) машет, уже открывая дверь позади себя. В душе появляется какая-то неясная пустота. — Ну, до встречи, Ри-ицу! Чупачупсик ты принес, умничка, значит я приду завтра утром! Часиков так… Хм… — Судзуки прикладывает палец к губе и наигранно делает умное лицо, качая головой в разные стороны уже слишком сильно. — В три-четыре! Будильник поставь, а-то я через окошко пойду! Ладно, пока, пупсик! Он со скоростью света «улетает» за дверь, захлопнув ее за собой и оставив Кагеяму в недоумении. Кстати, третьегодка тогда ещё не знал, что его знакомый вообще-то не шутит. Через несколько коротких минут ступора мальчик все же крутит замок и уходит на кухню попить воды, успев взглянуть на электронные часы: 19:04. У родителей сегодня какое-то мероприятие, а старший брат задерживается на подработке. Рицу дома один, и это, наверное, больше хорошо, чем плохо: есть время подумать о себе и о словах Шо. Утолив жажду, школьник направляется в свою комнату, решив, что пока не хочет идти в душ — это самое ужасное место в доме, заставляющее в любом случае вспоминать все мерзкое и противное. Всегда, во всех случаях, без исключений. Кагеяме порой кажется, что это какая-то магия, ибо каждый раз он случайно проводит в ванной комнате по часу, а-то и более, просто думая о жизни. Первое время мать интересовалась, почему он так того совершает водные процедуры, но быстро к этом остыла. Отец с самого начала не обращал внимания, однако старший брат до сих пор умудряется постучать в дверь раза четыре со своим глупым и наивным вопросиком «Рицу, все в порядке?». Мерзко, после этого появляться в других частях собственной квартиры просто немыслимо. Но виноват ли в этом сам Шигео? Вероятно, нет. Да, он раздражает тем, что просто существует такой распрекрасный с супер силами, друзьями, работой и отсутствием давления со стороны всего, чего можно. И, если раньше у Кагеямы младшего была достойная причина бояться — его родственник в конце концов наполовину — неконтролируемый сгусток убийственной силы, не имеющий жалости и сострадания, то сейчас этот пункт постепенно стирается, напоминая, что брат научился справляться со своими эмоциями (последовать бы его примеру), и теперь Рицу в безопасности. Но, как и говорил ранее Судзуки, боязнь за свою никчемную жизнь никуда не делась. От каждого резкого шороха рядом, от каждого лишнего телодвижения Шигео, замеченного периферическим зрением, Кагеяма младший готов расплакаться и забиться в угол, накрывая руками больную голову. Только вот брат никогда не желает ему в таких случаях зла: по плечу потреплет, похвалит, предложит какое-нибудь угощение. Честно признаться, как бы школьник себя не обманывал, на самом деле он не злится на Шигео, он злится лишь на себя и чувствует нечто ужасное, раздирающее изнутри совесть, понимая, несколько неуважительно себя ведёт и на каждый жест любви отвечает желанием умереть. Рицу закрывает за собой дверь в комнату и замирает. А что дальше? Что будет дальше? С таким «оптимизмом» он явно далеко не пойдет. Ведь… почему тогда вокруг Кагеямы нет людей, похожих на него? Что с ними случилось? Они решили свои проблемы или исчезли, или жизнь избавилась от них, стерев у всех память. Когда человек умирает в душе, он пропадает в реальности? В таком случае сколько людей на самом деле знал Рицу? Сколько человек он забыл? Сколько людей просто так испарились из его памяти? Они хотели этого? Им было больно? Будет ли больно Кагеяме? (Будет). Боль это плохо. (Соглашусь, это больно). Может, тогда не надо? (Надо, он ведь не пытается ничего сделать с собой). А если попытается? (Я напишу, что у него все наладится). Так напиши сейчас! (Не могу, ему это не поможет). Ну, пожалуйста, напиши сейчас! (Давай просто забудем, это зависит не от нас). Тогда, наверное, стоит сказать ему? (Не думаю, пусть сам копается). Хорошо, а что будет, если он не прекратит? (Написано же. Он исчезнет). Хочет ли этого Кагеяма? (Хочет). Нет, не хочет. (Хочет, потому что так он сам сможет себя пожалеть). Может, тогда его лучше пожалеет кто-то другой? (Нет, он же исчезнет из их памяти). И как тогда его будут жалеть? (Никак). Оу, тогда это плохой вариант. Можно посмотреть другой? (…). Можно? (…). Пожалуйста, скажи, что можно. (…). Почему ты молчишь? (…). Ты обижаешься на меня? (…). Прекрати строить из себя не-знай-кого! Ответь! (…). Хватит смеяться надо мной! (…). Хватит… смеяться надо мной! (…). Хватит-хватит! Прекрати смеяться надо мной! (…). — ПРЕКРАТИ СМЕЯТЬСЯ НАДО МНОЙ! — от крика он не замечает, как, ухватившись руками за свои угольные волосы, упал на колени, глотая воздух огромными клочками и замечая, что пространство вокруг постепенно размывается, а глаза подозрительно кипят. А никто и не смеялся. — Со мной все хорош-ш- — по помещению разносится пронзительный, душераздирающий детский вопль. Рицу больно, ему очень больно. На последних словах, как бы он не старался держать себя, срабатывает триггер, и все эмоции вырываются наружу. Ничего не хорошо. Ни-че-го не хо-ро-шо. Кагеяма сейчас буквально ссорился сам с собой, что верный признак проблем. Хватаясь, за живот, за края кофты, третьегодка, честно, пытался успокоить себя, шептал, что плакать нельзя, нужно быть сильным, но никакие жалкие отмазки на этот раз не сработают. Внутри все просто разрывается, а из груди наружу, ломая ребра, вылезают какие-то чудовища, оставляя после себя максимально неприятные и мерзкие ощущения. Опять тошнит, но разбираться с этим нет возможности — Рицу не может разорваться, хотя сейчас его внутренности этим и занимаются, вынуждая орать во весь голос, срывать его от страданий. Хоть бы кто-то оказался рядом, хоть бы Шо не ушел далеко, хоть бы остался побродить около дома и ныне услышал эти недетские крики! Пусть брат не пойдет на подработку, пусть мама пораньше вернётся, хоть кто-то, пожалуйста, окажитесь дома! Помогите Кагеяме не убить себя! Так ужасно, так плохо, что он готов на коленях клясться, что больше никогда в жизни не совершит плохих поступков, будет исполнять все желания и унижаться максимально лишь бы не терпеть эти мучения! Он бьётся головой об пол, отчего появляется ощущение, что все вокруг уже в его крови. Стены превращаются в сгустки мяса, а пол во что-то мягкое и склизкое. О, Господи, какой кошмар! На полу уже все: кровь от искусанных в мясо губ, несдержанная рвота, бесконечный поток слез смешиваются в одну отвратную жидкость, вынуждая и так брезгливого ребенка визжать еще громче звуками, непохожими уже на что-либо человеческое. Горло быстро издыхается, и крики становятся ещё страшнее. Это соотносимо со стонами умирающих животных. Нет, это не соотносимо ни с чем. Это настолько ужасно, что, кажется, любой человек, услышавший подобное, сошел бы с ума через пару десятков секунд. А тринадцатилетнему ребенку приходится терпеть. Почему? Почему именно он? Кто решил так? За что его так? Мысли беспорядочно вертятся в голове разными слайдами, мешаясь и превращаясь в новые файлы смерти — яркие до боли и пестрые. Хочется забыть, не видеть это, чтобы не болела бедная голова, но измученные темные глаза закрыты. Молодец, Рицу Кагеяма, ты сам вынуждаешь себя страдать. — Я-я! Я… Кх… Я н-н-н-не мог…у! — снова вопль от этой бесконечной зацикленной пытки. Рука соскальзывает с пола и Рицу падает лицом в остатки себя, ударяясь и после этого уже не пробуя подняться, он лишь бьётся в мнимых конвульсиях по земле, как рыба, вытащенная морем на сушу и обречённая на гибель. В нос ударяет неприятный запах остатков рвоты, вызывая новый ее приступ. Школьник ничего сегодня так и не поел. Наверняка, наружу вырываются его внутренности: кишки, желудок, лёгкие, печень, просто месиво из крови и мышц, остатки костей. Уже не хочется выпендриваться, не хочется строить из себя наглого идиота. Лишь бы мамочка пришла, прижала полумертвое тело своего чада к груди и похвалила, сказала, что все хорошо. Нет, пусть просто молчит, пусть не трогает. Лишь бы она была рядом. Просто занималась своими делами, главное, чтобы не покидала. — М-мама… — словно грудной ребенок молит Кагеяма, окончательно признав, что сам не вывозит всего происходящего. Мама не пришла. Через две минуты Рицу потерял сознание. *** Третьегодка проснулся в засохшей луже из грязи, созданной его внутренними жидкостями. Голова болит невыносимо от слез, горло дерет от крика, а вдыхать воздух нет желания от запаха, пускай обонятельные рецепторы уже привыкли к вони. Никто не зашёл в комнату, значит родители и брат ещё не вернулись домой, предатели. Кагеяма скривил лицо в слабой презрительной гримасе, забыл, похоже, произошедшее несколько минут назад. Вставать нет желания, все силы иссякли, но привести хотя бы комнату в порядок нужно. Есть соблазн полежать ещё немножечко, однако остатками силы воли и самоконтроля Рицу все же убеждает самого себя подняться с паркета. Криво, еле координируясь и шатаясь от смены положения, он кое-как поднимается на ноги и замирает, выжидая пока темнота в глазах пройдет. Более-менее освоившись, школьник поворачивает голову к своему предыдущему местоположению и тяжело, раздражённо вздыхает. Если бы в его желудке осталось ещё что-то, очевидно вырвать ещё раз оказалось бы не проблемой. Благо, все что можно уже вышло заранее. Спасибо и на этом. Вся поверхность пола покрыта засохшей розоватой густой жижей, по поверхности которой виднеются бугорки от остатков еды в ней. Омерзительно. Где-то больше проступают остатки крови (кажется, она пошла ещё и из носа. Это Рицу быстро проверяет прикосновением к лицу), где-то пол просто немножко надулся от влаги — папа заслуженно наругает. Недолго думая, Кагеяма открывает для себя ещё более отвратную новость — все его лицо и часть лохматых густых волос тоже в этой гадости. В ванную идти придётся. Надолго. — Фу… — чувств в душе не остаётся практически никаких, поэтому особого брезгливого эффекта данная картина на школьника не производит. Скорее, просто раздражает тем, что ближайшие минут пятьдесят шесть придется потратить на устранение улик своей недавней истерики. Вместо этого Рицу, уставший до невозможности, предпочел бы поспать или хотя бы просто полежать на своем больше не ненавистном и жёстком футоне, укрываясь желанным теперь небесным одеялом. Стоять и жалеть себя снова — не вариант. Час назад это привело к нынешнему положению. Проклиная все на свете, Кагеяма всё-таки плетется в ванную, зевая и периодически хриплым, низким от крика голосом бросая недовольные фразы куда-то в руку. Перед тем как открыть дверь за чистую нетроганную ручку он проверяет, какая из ладоней чище. Левая получше — ей и открывает, не хочется потом и это оттирать. Внутри все раздражает большим наличием светлых цветов — красные от всего на свете глаза просто перестают выдерживать. Боясь прикоснуться к лицу, школьник выжидает, пока они привыкнут, просто протянув рука вперед и закрыв ими источник света. Помогает. Теперь водные процедуры. Первым делом стоит умыться. Рицу смотрит на себя в зеркало. В отражении на него в ответ глядит растрепаное до невозможности, усталое, грязное нечто; наполовину лицо и одежда его в крови, на другую — в результате тошноты. Даже на человека не похож, чудовище. — Ой-ой-ой… — с иронией вздыхает он и включает воду в раковине, наклоняясь и кряхтя от боли в спине (лежал, небось, а неудобном положении; так и сколиоз заработать недолго), начинает размазывать мокрыми руками субстанцию по лицу. По началу процесс идёт очень плохо, но минут через пять что-то, наконец, получается, и Кагеяме удается избавиться от смеси на своем лице. В стекле он, конечно, от этого выглядеть лучше не начинает — кто-то плакал слишком долго и съел свои губы (кстати, невкусные), но какой-то прогресс есть — и то замечательно. Совсем немного, и в постельку. Мытьё волос проходит труднее, потому что на данном этапе зеркало уже вне правил, из-за чего действовать приходится в слепую, наклонившись головой, имеющей свойство кружиться, вниз в раковину. Требуется, наверное, минуты двадцать три, чтобы точно довести работу до порога. Сушить это гнездо уже нет смысла, да и время тратить точно не стоит. Рицу ограничивается протиранием волос своим колючим полотенцем, подаренным кем-то из родственников на его День Рождения. Третьегодка, попрыгав на месте от недовольства, всё-таки берет в руки тряпку и направляется в свою комнату возиться с грязью. Как какая-то уборщица, ей богу. Все руки в этой и так нечистой, мокрой и сырой тряпке. Нос уже отвык от этого адского зловония, и дышать приходится ртом. Это тоже неприятно, потому что таким образом молекулы отвратительной жидкости попадают в горло ещё быстрее. Сомнительно говорить, что это лучше, чем первый вариант. Свой «инвентарь» для чистки, видимо, надо будет выкинуть после окончания наведения порядка, пускай в контексте того, как выглядит сейчас комната Рицу и без того, это звучит сомнительно. Очень. Очень сомнительно. Желательно сделать это в мусорный бак на улице, но выйти туда Кагеяма предпочтет через окно. Вариант никудышный, к слову, с такой высоты обычно не умирают, а третьегодка слишком пессимистичен, чтобы верить, что войдёт в процент тех «счастливчиков», кому удалось пострадать. Это нечто уже успела впитаться в тонюсенькие полосочки-выемки в паркете с имитацией дерева, отчего их приходится вычищать обгрызанными ногтями. Уже, честно, плевать на факт того, что Рицу опять испачкался. В данный момент единственное его желание — закончить поскорее, пока не пришли остальные слены семьи. Однако в удачном случае все равно придется предпринимать какие-то меры, чтобы не объяснять маме, почему у ее сыночка всё лицо опухло и белки глаз окрасились в кроваво красный из-за проступающие вен. Тут слепой поймет, в чем дело, никакие отговорки не спасут. Лучше пребывать в своей «обители» и соврать что-нибудь про школу и уроки для достоверности. Мать тогда точно не зайдет, отца тоже заставит сидеть смирно — учеба для нее очень важна. С братом останутся проблемы. Он, наоборот, в этом случае начнет стучаться каждый час, спрашивая, чем может помочь. Обычно это ограничивалось доставлением стакана воды или фруктов с кухни, ибо в школьной программе сам Шигео плохо разбирается. Таким образом, если все соотнести, выходит, что ситуация — замкнутый круг, из которого единственный выход, наверное, сказать старшему брату правду про усталость. Это он, вроде, уважает. Если узнает, что не даёт заснуть, в жизни не зайдет больше. Удобно. Главное, перед остальными не выдать себя. В конце концов фразы «Я учусь» и «Я сплю» из общего имеют только личное местоимение «я» и форму глагола настоящего времени, первого лица, единственного числа. Ой, ну, и несовершенный вид ещё. Это по программе школьнику приходится повторять часто. О родственниках думать надоедает, и Кагеяма вспоминает про существование ещё одного интересного человека. А что насчет Судзуки? Он вообще-то обещал прийти рано утром. Похоже на очередную шутку, но, учитывая его нежелание появляться дома, становится более логичным. Если бы Рицу ещё тогда знал наверняка, скорее всего, вынудил бы Шо остаться с ночёвкой, ибо нечего ему шататься по улице ночью одному или с друзьями. Да, Судзуки почти самый сильный эспер из всех, кого сам третьегодка знает, но ощущение того, что он ребенок не пропадает. Сам Кагеяма жил без экстрасенсорных сил очень долго, оттого, возможно, у него появилась мысль, что у всех остальных знакомых тоже так. Хотя даже в таком случае Шо, родившийся в богатой и статусной семье, вряд-ли когда-нибудь чувствовал себя небезопасно (не считая его отца, естественно). На самом деле этот рыжий сгусток энергии не такой уж и плохой человек. С ним, в принципе, комфортно находиться рядом. К тому же «батарейка» и у таких садиться должна по идее. А значит, одну ночь провести с Судзуки вместе оказалось бы не такой плохой идеей. В таком исходе хотя бы не пришлось бы разгребать всю ту мерзость от срыва сейчас. Не факт, что при друге Рицу бы сдержался, но его точно было бы кому успокоить. Тут уж и показаться слабым при другом человеке не страшно. Слава всему небу, работа окончена, и школьник со спокойным сердцем может выкинуть грязную тряпку в окно, переодеться в чистые вещи, закинув старое в стирку, и повалиться на свой футон, не жалея уже ни о чем. Так потрудиться ради такого результата стоило, ибо сейчас ему собственная постель кажется раем. Свет в комнате, увы, тушить пока рано — надо ещё соврать про уроки, но отбросить носки на другой конец комнаты и расслабиться полностью уже можно. Да, боль по всему телу и мигрень не исчезли, но на фоне невыносимой усталости они кажутся пустяками. Подождать бы четырех утра теперь. Самому Кагеяме стало интересно, что произойдет… Через полчаса вернулись родители, план третьегодки осуществился. А ещё чуть позже пришел брат. С ним тоже, к счастью, все прошло гладко. На всякий случай заперев дверь в комнате и выключив свет, Рицу, наконец, намучившись за этот бесконечный день, погрузился в сон. *** Пробудился он в темноте. Солнце не взошло, а в доме царит мертвая тишина, все спят. Все вокруг пахнет утром. Странное ощущение, но оно действительно присутствует часов с трёх ночи (сами проверьте, если хотите). В предвкушении и надежде школьник заглядывает на элетронные часы. 4.10 «Шо — придурок, исчезни, пожалуйста» — уже проносится в голове, как Кагеяма вспоминает, что закрыл окно, чтобы не простудиться. Он лениво поднимается с пола и шаркает к закрытыми шторам. Распахивает их и с облегчением выдыхает, увидев за стеклом огненное недоразумение.