Крысолов и расстроенное пианино

      

Il me dit des mots d'amour

Des mots de tous les jours,

Et ça me fait quelque chose

      

Он говорит мне слова любви,

Повседневные слова,

И это что-то творит со мной.

— Edith Piaf — La vie en rose

                           В городе любви утро редко бывает наполнено романтикой. Это утро началось не с кофе, а с натужно-весёлого крика Андрея:              — В ванной снова крысиный помёт!              — И тебе доброе утро, — глухо ворчит Петя, утыкаясь лицом в соседнюю подушку, всё ещё пахнущую его Андреем. Мужем.              — Давай реально поставим им лоток, может приучим? Как думаешь? — продолжает своё утреннее выступление из туалета Андрюша, который, судя по невнятной речи, уже приступил к чистке зубов. — Прикинь, ручные крысы. Мне всегда «Рататуй» нравился.              Это нечестно, что Андрею приходится вставать раньше Пети хотя бы потому, что первый непременно будит своим утренним щебетом последнего. И их соседей, вероятно, тоже. Но Петя не может злиться на него, он этого элементарно не умеет.              Просто иногда, ну, хочется поваляться подольше и открыть глаза позже шести утра.              — Если ты так хочешь завести грызуна, — отвечает Петя и ложится обратно на спину, — давай я тебе куплю декоративного. Вдруг у этих бешенство.              Андрей полощет рот и выдаёт глубокомысленное:              — Зараза к заразе не липнет.              И то верно. Логика железная.              — И ты бы правда назвал крысу Рататуй?              — Угу, — мычит. Звук глухой — наверное, лицо полотенцем вытирает.              Андрей и ванная комната — это вообще долгая история. Если бы было спальное место, он бы там жил, Петя в этом уверен. Потому что ни один человек в мире не проводит так много времени в ванной, как его cher.              — Ты будешь завтракать? — кричит уже, вероятно, из крохотной кухни. В их квартире всё крохотное, кроме огромной любви между ними. — Во сколько тебе сегодня в консерву?              — Если ты не перестанешь называть Парижскую консерваторию таким грубым словом, мне придётся тебя наказать, — бормочет Петя, не уверенный, впрочем, что его слова достигли ушей адресата. Он Андрея, к всеобщему сожалению и собственному счастью, знает хорошо — он вполне может эту фразу извра…              — У-у-у, прямо с утра? — голова Андрея появляется в дверном проёме. Улыбается, чёрт бы его побрал, хитро-хитро по-лисьи. Такой улыбки Петя добивался очень долго. — Тогда повторю вопрос — во сколько тебе сегодня в твою уважаемую парижскую консерву, шпрота?              — Иди отсюда уже! — шутливо прикрикивает Петя и поворачивается к нему спиной. — Ледышка, — бурчит себе под нос.              — Я всё слышал, — снова доносится из кухни. — Кофе на тебя делать не буду.              Это означало негласное: «Поспи ещё немного, ладно уж». Петя этим предложением и пользуется, снова заворачиваясь в одеяло и надеясь, что Андрей-таки соизволил убрать крысиный помёт из ванной, а не — как он обычно делает — оставить всё до петиного пробуждения. Вновь проваливаясь в сон, он думает о том, что, наверное, им и правда стоит завести домашнюю зверушку. Которая, желательно, помогла бы с изничтожением других зверушек, обитающих в застенке квартиры...                     

***

                    Андрей долгое время не знал, куда себя деть в этом городе. Он почему-то не продумал этот момент, когда согласился махнуть с Петей в другую страну. Потому что ловить в России объективно было нечего, потому что тот был слишком настойчивым, а ещё потому что он элементарно не представлял, что ему делать, если он останется в одиночестве.              Нет, безусловно, он нашёл бы себе занятие. Вовремя не долеченная спина обрубила все его планы о звёздной карьере фигуриста, выступающего за сборную. Остались жалость к самому себе и нелёгкий выбор: либо тренерство, либо уход в другую сферу. Теперь уже бывший тренер, перешедший в ранг консультанта и старшего товарища, сказал нечто вроде «ты сам поймёшь, что это твоё, ну, у меня так было…»              А Андрею, если честно, вообще без разницы, у кого, как и что было, если прямо сейчас вот у него, у Андрея, нихрена нет. Есть раздолбанные коньки, расшатанные нервы и убитая спина, по которой прогнозы «у-дов-лет-во-ри-тель-ны-е». Даже, блять, не «хорошие».              Поэтому в Питере его не держало ничего, кроме родителей — которые сказали ему восторженное «поезжай!» — и старого друга Жени — который сказал чуть менее восторженное, но всё же благосклонное «Петя — красавчик». Андрей знает, блин, что Петя красавчик. Сам любит его так называть. А зачем скрывать, если всё так, как есть. В общем, если сложить мнения двух вышеперечисленных переменных, получается, что его ничего-то и не держало.                     — А может зря мы? — нервно говорит Андрей, покусывая нижнюю губу. Петя думает, что он забавный — на плечах рюкзак, который пойдёт в ручную кладь, рука катает туда-сюда шумный синий чемодан, в который при желании можно и самого Андрюшу поместить, а сам он стоит в очереди на сдачу багажа. Андрей очаровательно взволнован.              Петя едва сдерживается, чтобы не погладить его по голове, но вовремя вспоминает, что они окружены кучей людей, которые, наверняка, думают, что они просто два друга, летящие поразвлечься с симпатичными француженками. Лямур тужур, уи-уи, круассан и прочее по списку. Как изменились бы их лица, если бы они узнали, что в чемодане у Андрея лежит нежно-голубой резиновый член, а у Пети — небольшая коллекция анальных пробок разного размера? Удивительно, что могут скрывать люди, стоящие рядом с нами.              — Тебе не кажется, что ты немного поздно спохватился? — в ответ вопрошает Петя и улыбается краешком рта. — До нас всего трое. Бежать уже некуда. Почти.              — Ну, ещё можно же, — себе под нос бормочет Андрей и морщится. — Зачем я вообще туда лечу?              Петя округляет глаза. Нихрена себе. Он-то думал, что уж этот-то момент они точно обговаривали не раз и в разных плоскостях. Иногда словами, иногда… ну, по-другому.              — Я не понимаю, — качает головой Петя. Девушка смотрит как её маленький розовый чемоданчик уезжает куда-то в ненасытное жерло аэропорта и отходит, уступая очередь следующему. Перед ними остаются двое. — Чего началось-то?              Андрей как-то мнётся и отводит взгляд, чтобы прошептать едва слышно:              — Ничего. Боюсь я.              — Чего? — серьёзно спрашивает.              — Не знаю. Точнее, именно этой неизвестности боюсь. Ты-то в консерваторию свою, это понятно. А я?              — А что ты? Мы же списались со школой. Тебе прямым — через переводчик, конечно, — текстом сказали, что возьмут на младшую группу. Потом посмотрят, что с тобой делать. У тебя впечатляющее портфолио, несколько международных стартов…              — Юниорских, — недовольно вставляет Андрей, слегка выпячивая губу. — Это важно.              — Да какая разница, господи? — Петя тяжело вздыхает и всё-таки кладёт руку ему на плечо, ласково сжимая. — Тебя взяли на работу. Даже с юниорскими медальками и минимальным знанием языка. Ты зря очкуешь.              Андрею хочется возразить, что ничего, мол, он не очкует, но приходится прикусить щёку изнутри — сам знает, что именно этим он и занимается. Как прекрасно, когда хоть кто-то в их паре способен логично мыслить и озвучивать полученные цепочки.              — Ладно, — тихо бурчит он.              — Что «ладно»?              — Убедил. Не просто так лечу. Доволен?              — Более чем. — Петя напоследок гладит напряжённое плечо и опускает руку, что катнуть чемодан к стойке. — Добрый день, — дружелюбно улыбается он работнице за стойкой регистрации и протягивает оба их паспорта. А потом скашивает глаза на Андрея и сам себе удовлетворённо кивает — теперь тот никуда не отвертится. Пусть дуется сколько хочет, но Петя уверен — в конце концов, он скажет ему спасибо.                     

***

                    Спустя почти десять лет проживания в Париже, Андрей идёт по улице в сторону метро и в голову ему закрадывается одна чертовски неприятная мысль — кажется, он облажался. Потому что вдруг, в короткое мгновение по пути на работу, на него накатывает осознание, что он так и не смог найти себя в этом городе.              У него классная жизнь. Лет восемь назад, хвастаясь ей на встрече выпускников, он ничуть не приукрашивал, когда описывал пьяным дамочкам практически картинку из романтического фильма: квартира, работа, любимый рядом. Всё так и есть. Уже почти десять лет.              Наверное, именно это и называют «кризисом среднего возраста». Только вот двадцать восемь лет — так себе рубеж, чтобы называть его «средним». Но этот возраст — почти тридцать. А тридцать — страшная цифра.              Однажды ему кто-то сказал, что после двадцати лет ты вообще перестаёшь считать года, вот только он почему-то не смог. Это странно — перестать следить за практически единственной вещью, которая тебе неподвластна — за временем.              Петя говорит, что у них впереди ещё целая жизнь. Что всё они, мол, успеют, так что смысла «париться» нет. У них есть всё, а чего нет, то Петя обязательно постарается для Андрея достать — будь то пресловутая сметана как-в-России в три утра или звезда с неба.              Но Андрея всё равно терзает ужасное чувство, что в его жизни что-то, блять, не так.              С Петей всё так. Кольцо на безымянном пальце правой руки это доказывает.              С работой всё так. Ожидающие его в личной тренерской коньки и медали, которые завоёвывают ученики, это доказывают сполна.              С квартирой всё так. Маленькая, старенькая, зато теперь уже своя. Блестящий новенький ключик с брелоком в виде панды в кармане пальто это доказывает.              Может, с самим Андреем что-то не так? А может за все эти годы во Франции он так и не научился жить, а просто… привык?              Утром в метро пахнет затхлостью, мужскими духами и какой-то безнадёгой. Люди вокруг молчат, но думают так громко, что Андрей, кажется, может слышать их мысли: ненавистная работа, ненавистная жена, ненавистные семь ноль три. Если бы кто-то прислушался к его собственным мыслям, то услышал бы совсем противоположное: любимая работа, любимый муж и любимое время дня, когда он наконец может просто подумать. Подумать о том, что же его всё-таки не устраивает и грызёт изнутри, словно одна из крыс, обитающих в их ванной.              Он не может поймать ни одну из серых тварей точно также, как не может избавиться от не дающего покоя зуда в груди.              Андрей осторожно трёт это место, словно физическое действие хоть как-то поможет.              Спойлер: не помогает.              В восемь семнадцать он войдёт в здание катка, побонжуркается с вахтёрами, переоденется и обует коньки. Наденет улыбку и станет André вместо Андрюши. Будет жить свою жизнь с картинки. Он будет чертовски доволен своим днём. Иначе ведь и быть не может — не должно.              Так ведь?