writober'22: сборник по Тане Гроттер

#5 пролитая кровь посвящается (с нелюбовью) Емцу и самому ужасному представлению персонажа в «Магическом контрабасе». У магии нет стыда. У магии нет ни совести, ни сочувствия, ни толики смелости. Это речитатив, позволяющий направлять свою волю и создавать что-то новое, исправлять готовое, вмешиваться, вмешиваться, вмешиваться. Неважно, что вы планируете — высушить ткань плаща или зомбировать человека. Для магии это ощущается одинаково. Разве что цвет искр меняется, но и он порой демонстрирует склонности мага постфактум. — Из воображаемых лекций Медузии Горгоновой Ей было больно. В самом начале, тогда, когда меч размахнулся и, описав дугу, прицельно ударил ее по шее. Вспышка боли, которую ничто не могло бы описать. А потом секундная тьма, противный запах хмеля и старуха, с досадой убирающая косу в брезент. — То же мне, маги, ишь что выдумали, со смертью спорить… — Старуха, в которой юная Медузия с тревогой признала Смерть, морщилась и кривилась. — Пожалеешь, что вернулась. Кровь твоя пролита и впиталась в землю. Жизнь будет тяжелее всей могильной земли, пташка… — Я не выбирала вернуться. — торопливо сказала Медузия. Она и вправду не выбирала жизнь: ей было достаточно впечатлений и от Персея, и от проклятия Афины, и от «осквернения храма». Ей уже всего и с лихвой было достаточно, бессмертия в том числе. Глаза у старухи чуть подобрели. Чуть-чуть, точно лёгкий золотистый отблеск на миг отразился в зрачках. — Тогда жди своей свободы. Долго ждать, измаешься еще, а только долго ли коротко, ко всем судьба приходит, всем дары несет. А теперь брысь отсюда, то же мне, живая к Тартару чапает… И Медузия открыла глаза: там же, в пещере, в которой поселилась вместе с Персеем. В ужасе коснулась шеи, и, не обнаружив раны, попыталась вскочить и рвануть прочь. — Да подожди ты, я тебя подлечу… — фыркнул кто-то позади. — Я только зашил, посиди спокойно пару минут. Разом замедлилось сердцебиение. Стало тихо и даже комфортно: Медузия вдруг улыбнулась и внимательно посмотрела на того, кто обратился к ней. Он спас ее. Он ее вылечил. Он ее поработил. — Дурацкое, конечно, заклинание, это штопающее… — тем временем продолжал размышлять маг. — Хотел на днях заштопать шкуру, а оно мне сфинкса собрало по кусочкам. Живёт теперь с нами в школе: послушный что иная собака. А на других шипит. «Я буду такой же…» — успела подумать Медузия, и тут же забыла эту мысль. Она чувствовала, как с каждым стежком и прикосновением чужой магии мир вокруг нее приобретал смысл — становилось ясно, отчего она пряталась вместе с сестрами подальше от людей. Кожа, да, просто детские комплексы, от которых легко избавиться. Да и эти статуи вокруг пещеры… Дурновкусие, конечно. Но она сможет исправиться. Под его руководством все получится. — Как тебя зовут? — уточнила Медузия. — Сарданапал. — будущий академик пожал плечами и поправил перстень Повелителя духов на пальце. Ему было непривычно им пользоваться: он и колдовал-то им в третий или четвертый раз. Он был еще юн: не настолько-то и кругл, несколько наивен и даже растерян. Может, он и захотел чего-то большего, чем исцеления красивой девушки, убитой хитроумным Персеем, но что с того? Все чего-то хотят. Магия — лишь способ достичь цели. Медузия закусила губу и в последний раз с надеждой подумала о рыжем пламени свободы. *** Пенелопа Дурнева с ужасом отшатнулась от Черных штор. Она еще видела, как почти обнаженная Медузия послушно кивает Сарданапалу и идёт за ним — так, точно это действительно ее выбор. — Значит, магия лишь способ достижения желаемого? И нет ни добра, ни зла? Только сила? — Пипа тревожно оглянулась, проверяя, одна ли в комнате. — Одно заклинание — и я получу желаемое? Даже несбыточное? Что-то на Шторах недобро блеснуло, и откуда-то раздалось тихое шипение. От неожиданности Пенелопа пошатнулась, задела рукой подоконник и зашипела. Подняла запястье, недовольно прищурилась и успела произнести: — Обо что я порезалась? Даже кровь выступила.