writober'22: сборник по Тане Гроттер

#6 шепотки в коридорах Смелости Таньке не занимать, но тут явно требуется что-то еще. По крайней мере, так она думает каждый раз, выходя на завтрак и улыбаясь Ваньке с Ягуном. Они смеются над чем-то, Ягун подмигивает Лотковой и отправляет ей пирожки с малиной — редкость, которую научилась делать заговоренная Баб-Ягуном (или, по слухам, самой Ягге) скатерть. Гробыня за соседним столом насмешничает с Шито-Крыто и Пипой, ухмыляется чему-то, строит глазки Бейбарсову. Волосы у нее сегодня розовые — лёгкие, волнистые, похожие на сахарную вату, которой Таньке никогда не доставалось. «Может, и к лучшему, что не доставалось… — кисло думает Гроттер, опуская голову чуть ниже обычного. — Может, меня вообще никому не стоило баловать, а то одна слабость — и на тебе! Конечно же, это закономерно, сначала медовуху попробуешь, потом сигаретка-другая, а потом…» Ягун с интересом посматривает на Таню, и та со злостью захлопывает сознание. Еще чего, только не хватало, чтобы он узнал. Тане, на самом деле, не удивительно, что и они с Гробыней целовались. Стыдно перед всеми, кто считал ее Ванькиной невестой, приличной верной девушкой — да, еще как, а вот удивительного в этом факте ничего нет. Слухи ходили в девичьих общежитиях разные, про ту же Шито-Крыто, что спуталась с малолеткой Феклищевой, которой всего четырнадцать с небольшим, и то потому, что в школу она попала в одиннадцать. Рита на все насмешливо улыбалась и предлагала показать в ее спальне подробности, Пупсикова ужасалась, а вот Верка смотрела с плохо скрываемым любопытством; и то, что Попугаева вздумала это любопытство скрывать, Тане, например, казалось очень подозрительным. Гроттер такой тоже была. Ей тоже было очень интересно, только показать свое внимание неловко. Ведь интересно, почему Гробыня иногда носит портупею. Кожаное, неудобно же — или наоборот? Ничего не скрывает, так, полосочки вокруг груди, а грудь у Склеповой маленькая, красивая, с темно-коричневыми сосками. Кожа, опять же, нежная… Таня вспыхивает и хмурится. Ей стыдно, так стыдно, будто она поднимет голову — а все смотрят на Гроттершу-развратницу и шепчутся, шепчутся… И Ванька еще, наивный добрый маечник, встревоженно гладит ее по руке. С завтрака Танька уносится, практически ничего не съев. Склепова притворяется, что не смотрит ей вслед, а потом мрачно таращится в свою тарелку. — Ну и гадость тут подают! — фыркает она, притворяясь, что три дня назад не съела полторы порции точно таких же вафель. Но в этот раз облепиховый джем возмутительно рыжий, и Склепова его аккуратно отпихивает вилкой. Правда, потом украдкой все равно пробует. На вкус — лучше прежнего. На лекциях сосредоточиться тоже не получается. Танька с трудом конспектирует лекции Поклепа, зевает, пряча лицо от Сарданапала... Даже на тренировке — к Древниру все это! — Таня с трудом может отвлечься, только носится по полю, тренируя бочки с перевертонами. Начинает казаться, что в пике или мертвой петле голова у Гроттер начинает пытаться работать. Только пытаться — иллюзий у Тани нет. Ей страшно, ей обидно, ей неловко и стыдно перед всеми, кому она попадается на глаза. Шепот, шепот, шепот, мало этой дурной славы самоубийцы, пытающейся спасти мир от любого врага, теперже… Потому что Гроттерша — девочка совсем особенная. Месяц назад она обнимала Валялкина и была уверена, что влюблена и счастлива, а ночь назад она целовала Склепову… Ладно, ладно, не только целовала, но и выпила она достаточно, и вот теперь… Ладно бы это Склепова предложила. Нет, Склепова только нежно муркнула ей в шею и чему-то крайне довольно хмыкнула. Остальное все Танька. Она сама. И что теперь с этим делать? На тренировке Склепова вовсю милуется с Гломовым, только на колени к нему осталось сесть. Таня строит равнодушную мину, но заговоренный пас все равно прилетает Гуне по голове. Виноватого вида у Тани не получается. Смотреть на Склепову не хочется совсем, но не получается. Гробыня на нее внимательно смотрит всю оставшуюся тренировку. В комнату Таня приходит после полуночи, делая вид, что это не она, а новый призрак взамен Черных штор. Ничего особенного. Гроттер скидывает с себя одежду, тихо заползает под одеяло, притворяется, что все в порядке. Склепова только выпускает в ее сторону красную искру; не попадает, фыркает, бросает в нее подушку. — Гроттер, либо затихни и сопи в подушечку, либо, Древнировы подштанники тебе на шею, объясни, какого хрена. На Гробыне шелковый фиолетовый пеньюар; тонкие руки сжаты в кулаки, а лицо такое, что впору выкопать жилетку от сглаза и сидеть в ней, слушая треск как от счётчика Гейгера. Смелости Таньке не занимать. Она поднимается с кровати и смотрит на бывшую фрейлину Гробби сверху вниз — без каблуков Склеповой противопоставить нечего. Правда, сказать Тане почему-то нечего, и она молча смотрит на растрёпанные розовые волосы Гробыни. Можно потянуть их на себя — ласково, не причиняя боли, а можно не трогать, отвернуться, лечь обратно в кровать. Выбрать безопасный путь с Валялкиным, тайгой и спасением мира, еще не поздно… — Хочешь со мной целоваться? — насмешливо спрашивает Склепова. — Целуй при всех. Я тебе не девочка на ночь. — И поцелую! — Таня поджимает губы и краснеет еще сильнее. — Самой-то не страшно? Гуня обидится, слухи пойдут. — Гууууня… — Гробыня тянет чужое имя, а потом падает на кровать. — Слухи, говоришь, разрушат мою идеальную репутацию? Ну, завтра и поглядим, сколько в этом красивом сердечке смелости. Таня не улыбается и Склепову не подначивает. Она прекрасно знает, что речь совсем не о смелости.