Наше лето

      Разноцветные диоды били в глаза, алкоголь туманил мозг, а очередная белая дорожка расслабляла. Скрученная купюра валится на стол. Эйфория наконец настигла, распространилась по телу. И уже не существовало этого прогнившего места, ни пьяных людей, ни громкой музыки. Лишь солнце, бескрайнее голубое небо с белыми пушистыми облаками, медленно качающаяся пшеница, и он. Стало так легко. Никаких мыслей, никаких воспоминаний. Ничего. Он бежал по бесконечному полю, колоски щекотали кожу, а птицы пели только для него. Смех. Лепестки роз, поднятые ветром, кружились в необыкновенном танце. И он вместе с ними. Его подбрасывает в воздух. Лепестки закутывают в багровое одеяло и рассыпаются пеплом. Он мчит ввысь. Прямиком к солнцу. Пролетает сквозь облака, облетает ласточек и все выше. Выше и выше. Пока крылья не сгорают в атмосфере, а от него самого ничего не остается. Потолок обретает четкость, звуки смешаны, а улыбка не спадает с лица. Кончики пальцев покалывает. Он отрывается от спинки дивана, выпрямляется. Ладонь дергано потирает щиплющий нос. Нижняя челюсть ходит в разные стороны, опускается вниз и с клацаньем смыкается с верхней.       Проблем больше не существовало. Они растворились с белоснежной дорожкой.       — It's amazing. — тихо говорит Альфред, ловя в полезрение Ника.       — This is mephedrone. — усмехается он.       — Why didn't you give me this shit before? — спрашивает, а по телу от легкого взмаха ладони бегут мурашки. Словно ветер окатил его своим дыханием.       — Because there are consequences.       Его смех раздается эхом, отражается от стен и звенит в ушах. Все плывет, но остается четким. Концентрация падает. Он смеется. Мир, в котором сейчас находился Альфред, был отличен от реального. Там не существовало последствий. О них не думали и не беспокоились. Есть только здесь и сейчас. И фиолетовые люди.       — Fuck it.              Дорожка за дорожкой. Расслабление. Безмятежность. Безудержная активность. Он с уверенностью планировал то, чего никогда не сделает. Он танцевал что есть силы, не уставая и не стесняясь. Он не чувствовал боли, даже когда нож, до этого варьирующий между его пальцев, все же воткнулся в фалангу. Он флиртовал, возбуждался и раздевал прямо на месте. Все казалось таким правильным. Дорожка за дорожкой. Он не ощущает тела. Оно невесомо. Он не ощущает утраты. Деньги проиграны. Колени на полу. Рот занят. Слух улавливает чужие стоны. Он не ощущает стыда. Он потерял себя. Дорожка за дорожкой. Мозг не соображал. Он не рассчитывал силы. Кусал кожу до кровавых полос. Он смеялся взахлеб со сползающей по стеклу стакана капли коньяка. Он бежал по коридору и каждый шаг обливал ковер кровью. Он рвался и что-то кричал, но Джонс догонял перешептывающиеся звезды, не обращая никакого внимания. Ванная. Зеркало. Лицо исказилось. Одна его часть поплыла вниз, а кончик губы разрезал щеки. Пальцы чернели. Он смеялся. Все казалось таким верным.       А потом пришли...       

      ***

      Боль.       «Лезвие царапает поверхность стола, пролетая через фаланги пальцев настолько быстро, что глаза не успевали следить за ним в полной мере. Пространство искажалось. Казалось, что он находился в скрученном вокруг него мире. Словно заточенный в стеклянную бутылку. Голоса глухо отскакивали от стеклянных стенок, не добираясь до находящегося внутри. Но того это не волновало. Глаза завязывались в узел, а черно-фиолетовый монстр восставал из растекающейся лужи, облизывая его пальцы и поднимаясь по воткнутому ножу. Он был смешной. И ребята смеялись над этим чудищем. А стоило вытащить лезвие, как он распластался. Прям по столу, удивленно поднимая чернющие брови. Он всюду следовал за ладонью Ала, словно малыш, не отлипающий от материнской груди.       Но малыш вел себя плохо, пачкал стеклянное дно и верещал, разрывая барабанные перепонки. Альфред проглотил его. Высосал до капли.» *       — Damn. — скулил Джонс, прижимая ладонь к груди.       Палец ныл, опухнув и отказавшись сгибаться. Надо было обработать, что Альфред решил незамедлительно сделать.       Рана покрылась корочкой застывшей крови, которую Ал в несколько болючих движений содрал.       Нижняя губа зажата между зубов. Тело напряжено, дрожит и ноет. Перекись водорода стекает по коже. Дыхание рваное. Глаза щипало. Казалось, еще чуть-чуть и Альфред заплачет. Но он стойко терпел боль, ногтями расцарапывая колено. Клин клином. Боль болью.       Отвращение.       «Музыка ушла на второй план, когда чужие губы впились ему в шею. Дыхание задержалось, когда холодные ладони заскользили по его разгоряченной коже. Пуговица за пуговицей. Он не стеснялся раздевать в помещении, полном людей. Альфреда волокли за собой, пробираясь через пьяную и обдолбанную толпу. Единственное желание, что не давало покоя все это время стояло почти на пороге, и он вожделел этого все больше и больше, переступая через порог уборной. Сердце стучало в ушах, не слышно было ни музыки, ни чужих слов. Все произошло без прелюдий, поцелуев и долгих объятий. Джонс долбился в тело, что откликалось на каждый толчок, но не чувствовал того удовольствия, которого так желал. Даже после оргазма он не ощущал удовлетворения. Бросив молодого парня в кабинке, Альфред пошел дальше. Танцпол кишил людьми, и найти партнера на одну ночь не составляло труда. Всего пара минут и он уже обжимался с кем-то в пустом коридоре. Он падал на колени и ублажал незнакомца, который грубо насаживал его голову себе на член. Он подставлял свой зад, чтобы в него жестко вошли без подготовки. Мыслей не было. Было лишь удовольствие и уверенность в правильности действий.» *       Тяжелое дыхание молотком бьет по ушах. Он не слышит ничего, кроме рваных вдохов. Ладони дрожащими пальцами сжимают изгиб раковины. Разноцветные глаза упираются в такие же напротив. Усталые и потерявшие всякую искру. Звонкий шлепок. Краснеющее пятно на щеке. В горле скребется ком. Альфред все бьет. Пытается выбить дурь и прошедший вечер. Удар за ударом. Слеза за слезой. Сердце болит. Тело ослабло. Воспоминания наждачкой царапают мозг. Во рту словно вновь возникает вязкая сперма. Он ненавидит себя.       — Disgusting! Disgusting! Disgusting! Fuck!       Последний удар. Взгляд на себя.       — You fucking bastard!       Альфред цепляется за и так спутанные волосы. Пытается вырвать с корнем, лишь бы мысли оставили его в покое. Но они окружили. Кричали и смеялись.       Он тоже кричал, бьясь головой об стену и все повторяя охрипшим голосом:       — Disgusting! Disgusting! Disgusting! Disgusting!       С каждым словом мерзкий привкус на языке становился все ярче, ощутимее. С каждым движением чужое прикосновение рук становилось все реальнее. Отпечатки ладоней выжигались на его коже. Органы сдавливало, и Альфред готов был вывернуть наружу весь прошедший день. Вот только единственная его еда — белый порошок. Ему противно от самого себя. От действий и желаний. Он грязный.       Альфред не глотает скопившуюся слюну, плюется в раковину, а после саднящими пальцами тянется к стаканчику с зубной щеткой. Рука дрожит, и одного неосторожного движения хватает, чтобы стакан полетел на пол. Стекло разбивается, скользя по плитам. Колени падают рядом. Ладони лихорадочно бродят по стеклянным осколкам.       Зубная паста выдавливается горкой, а после растягивается по зубам и языку. Движения резки и быстры. Но этого недостаточно. Там грязно. На мыле остаются полосы. На языке горечь. Этого мало. Там грязно. Дверцы шкафчика с грохотом отворяются. На пол летят банки, флаконы и губки. Чистящее средство и порошок. Между губ прозрачная пленка. Пузыри вырываются наружу и лопаются почти в то же мгновение. Горечь перебивает чужой вкус, но не убирает полностью.       Альфред проглатывает очередной всхлип. Руки раздирают кожу, пытаясь вырвать все следы чужих касаний. Тщетно. Слезы текут, и их не остановить. Он грязный. Грязный. Грязный.       Ему не отмыться.              Разочарование.       Презрение.       Сожаление.       Ненависть.       Отчаяние.       Гнев.       Стыд.              — Why are you like this?       Альфред лежит на полу собственной ванны. Взгляд направлен в пустоту. Мыслей не было. В голове пусто. Он выплакал все слезы, высказал все слова.       Телефон зазвонил. Разбитый экран высветил имя: «Matt». Альфред перевел глаза и так же бесстрастно смотрел на мобильный, чья вибрация ощущалась даже телом. Когда вызов сбросился, перед глазами предстал список недавних звонков. Походу, вчера он так и не вышел из приложения. Красным цветом горел контакт «Matt», а чуть ниже белым... белым. Рука резко потянулась к телефону, поднося ближе к лицу. Ему не показалось. «Mini bear» — гласила надпись. Ровно двести пятьдесят звонков. Один из которых был взят. Жар окутывает с макушки до пят. Сердце болезненно сжалось. А по телу пробежала дрожь.       Он забыл.       Забыл, что где-то на другом континенте по-настоящему был счастлив. И забыл, как сам разрушил то счастье. Он закидывался больше и устраивал марафоны, лишь бы не вспоминать о сделанном под уходящим кайфом. Но память, увы, не стереть. Как было, уже никогда не будет. И в этом виноват он сам.       Ваня всегда находился в его трезвых мыслях, но это был лишь образ, лишь имя, которое когда-то каждый день слетало с его губ. Но увидев материальное, увидев и вспомнив, что это не призрак, не тень, которая падала на его разум, а реальные воспоминания, от которых хотелось одновременно спрятаться и нырнуть в них с головой, Альфред вдруг вновь зарыдал. Он думал, что слез больше не осталось, но оказалось, что они лишь набирали силу для следующего удара.              После наступила апатия. Несколько дней он не выходил из комнаты. Запер все замки. Эмоций больше не было. Гнетущая пустота внутри отравляла обмякшее тело. А он и не сопротивлялся, впускал яд и ощущал, как боль пожирает остатки чувств.

***

Мотылек • 2 мин. Прости, я наверное слишком навяз...(10▽)       Нет. Она не была навязчивой. Писала один раз в день и спрашивала, все ли у него хорошо. Но Ваня не хотел отвечать. Желание с кем-то переписываться отпало три дня назад. Он просто не мог взять телефон в руки. С каждым приходящим звонком желание выбросить несчастное устройство в окно усиливалось, и утихомирить его было невозможно.       Ваня не понимал, почему эта ситуация так выбила его из колеи. Даже издевки и гадкие фразы Феликса пролетали мимо ушей, что уж говорить о беспокойных речах друга. Ваня находился в прострации. Запертый в собственной клетке негативных мыслей, он больше не жил, а существовал, плыл по течению, попутно концентрируя свой гнев на одного единственного человека. Того, который находился не то что за пределами его страны, а на другом континенте, за Атлантическим океаном и в государстве, которое сам Ваня назвал бы «Абсурд». Он не понимал людей этой страны, как и не понимал Ала. Противоречия в этом человеке пугали. Вроде такой нежный, заботливый, а после грубый и агрессивный. И дело даже не в наркотиках. Альфред был тем, от которого можно ожидать чего угодно. Эмоциональный, спонтанный, немножко с ебанцой и высокомерием. Но Ване он нравился, и эти чувства до сих пор зарыты где-то внутри. Пусть он этого и не признает, но они были. Смешались со злостью и обидой. Затаились, чтобы после ударить под дых.       Ваня смахивает сообщение вправо, чтобы оно не мельтешило перед глазами, смотрит на время и медленно поднимается с кровати. Тело слегка побаливало со вчерашней тренировки, но оно того явно стоило. А если убрать беспокойные и надоедливые речи Милана, то понедельник прошел на ура. Никаких ссор, стычек, драк. Просто день, когда все и вся пролетает мимо ушей, сохраняя хрупкую нервную систему. Романов надеется, что и эти сутки будут спокойными, по крайней мере, он выспавшийся. Все же прогулять два урока было шикарным планом, который Милан почему-то не заценил. Пока Ваня спал, парень засорил ему не только «Telegram», но и «WhatsApp», «ВК», «Instagram», «Сообщения» и чертов «Zoom», оставшийся у него еще со времен карантина. Ваня так и не ответил бедному другу, решив, что наобщается с ним в школе. Милан • 1 мин назад СУКА ТЫ КОГДА МНЕ ОТВЕТИШЬ Милан • 24 мин назад Я С ТОБОЙ НЕ ОБЩАЮСЬ БОЛЬШЕ Милан • 58 мин назад Я ТЕБЯ УЕБУ, ЕСЛИ НЕ ПРИДЕШЬ Милан • 1ч назад ТЫ ГДЕ????????????? Милан • 2ч назад Ты гдееее(⁠╥⁠﹏⁠╥⁠)(⁠╥⁠﹏⁠╥⁠)(⁠╥⁠﹏⁠╥⁠)       Ветер развевал сигаретный дым. Пальцы сжимали фильтр. Никотин попадает в легкие, и голова слегка начинает кружиться. Ему это нравится, ведь не каждый день происходит долгожданное расслабление.       Облака покрыли весь небосвод, не оставляя и шанса солнцу пробиться сквозь них. Легкий туман осел на город и отдавал голубым свечением. В домах горел искусственный свет, и казалось, что сейчас далеко не утро.       Ваня медленно идет по дворам, чувствуя, как музыка сотрясает барабанные перепонки, а ботинки втаптывают свежевыпавший снег в асфальт. Люди редко встречались на пути, и от этого становилось лучше. Улица была почти пустой, что создавало атмосферу. Атмосферу той самой грустной и холодной России. Ему она нравилась. Ведь в каждой такой картине можно было найти что-то свое. Что-то, что грело бы душу. Он разглядывал в таких ледяных и, казалось бы, мертвых пейзажах жизнь. Она игралась с ветками ели и подгоняла парящих птиц. Она въелась в стены потрепанных хрущевок и гниющие лавочки. Она ржавчиной проела детские площадки и крыши домов. Жизнь горела в одиноких фонарях и таких же одиноких людях.

      «Снова новый начинается день

Снова утро прожектором бьёт из окна

И молчит телефон - отключен...

Снова солнца на небе нет

Снова бой - каждый сам за себя

И мне кажется, солнце - не больше, чем сон...»¹

             Ваня тихо подпевал, прикрыв глаза и отстранившись от мира.       В плечо что-то врезается, но он не обращает на это внимание, как и на притупленную боль. Идет дальше. Песня сменяется. И он впервые не узнает ноты. Перебирает все названия и тексты, но тщетно. Вот-вот начнутся слова, и он жаждет этого больше всего. Но музыка резко кончается. Морозный ветер проходится по теплым ушам. Гул машин, хруст снега, карканье ворон, шорох курток, отдаленная речь незнакомцев. Все становится так реально. Так громко.       — Ты че, страх потерял? — доносится противный до ужаса голос и Ваня сдерживается, чтобы не закатить глаза.       Он медленно оборачивается, замечая в чужих руках свои наушники.       — Отдай. — твердо говорит юноша, проницательно смотря в янтарные глаза напротив, под одним из которых синим сиял недавно поставленный синяк.       — С чего это мы должны отдавать? — отвечает за Феликса Фредерико, хитро ухмыляясь и становясь по левую руку от Шварца.       — С того, что это моя вещь.       Злость каплями падала на водную гладь спокойствия, раздражая еще больше. Эта тройка выводила из себя одним присутствием.       — Твоя? Ты уверен? Вчера пропали мои наушники. И они так похожи на эти. Не ты ли, случаем, их украл? — Феликс строил из себя непонятно что, изображая невинность и разговаривая так, словно печаль накрыла его с головой.       — Может тебе в театралку походить? А то играешь хуево. — сквозь зубы прошипел юноша, делая шаг и попытку забрать украденное. Бесполезно. Шварц подкинул наушники в воздух, и Акиро их с легкостью поймал, усмехаясь, из-за чего его и так узкие глаза стали еще уже.       — А может тебе на карате походить? Бьешь слабовато.       Феликс подошел почти в плотную, толкая в плечо. Ваня рефлекторно отступил.       — Куда убегаешь? Боишься? — усмехается парень. — А как нас подставлять, так самый первый.       — Че ты несешь? Вас историк поймал! Я то тут причем? Обвиняешь меня в том, что вы такие тупые? Или что?       — Да если бы не ты и твой друг, нам бы не грозили учетом!! — вклинился Фредерико. Ваня закатывает глаза. Франческо ужасно раздражал, и если бы был шанс заклеить ему рот, Романов бы его ни за что не упустил.       — Но не поставили же! — повысил голос Ваня.       Их и вправду не поставили на учет. Директор орала и метала, но родители смогли ее переубедить. Однако даже после этой новости отец так и не заговорил с ним. Уже три дня они играли в молчанку. Это вроде и радовало, так как разговаривать с отцом Ване не хотелось, но было так странно, что ему становилось неуютно в собственном доме.       — Но могли, тупая ты бошка! Из-за твоих выкидонов меня родаки наказали! Так что ты ответишь за это, мудила!       Ваня нахмурился. Его возмущению не было предела. Кулаки сжались. Ногти впивались в кожу.       — Я?! Хочешь сказать, что я сам оскорбил свою семью?! Да вы ебанные уроды, которые только и могут, что издеваться над другими! Нет в вас ничего хорошего, только одно говно!       Ваня выплюнул эти слова, развернулся и стал уходить. Но снег заскрипел позади. Его за плечо грубо развернули, и в челюсть тут же влетел чужой кулак. Он отступил на пару шагов, рука потирала ушиблое место, а перед глазами маячила тройка. Было не трудно догадаться, кто именно его ударил. Поэтому, не долго думая, скинув свой рюкзак, Ваня так же нанес удар. Куда-то в район живота Феликса и в нервирующую морду Фредерико. Но буквально через пару секунд получил от нетронутого им Акиро в затылок. Ваня хотел развернуться, но его руки быстро заломили. В поле зрения вошел Феликс. Улыбка была до самых ушей. А после его нога достала до Ваниных. И писк сразу же ворвался в барабанные перепонки. Голова отлетела в сторону от жестокого удара. Челюсть захлопнулась. Зубы впечатались друг в друга. И словно с этим звуком разорвался его шанс на побег.       Его держали почти до самого конца. Удары приходились по всему, чему только можно было. Боль была сильной, оглушающей, но он терпел. Материл все, на чем свет стоит, без возможности произнести и слова. В глазах плыло. Он не мог различить лиц. Не мог увидеть действия. Лишь боль давала все понять. Колени упали на снег, когда ноги после очередного удара перестали держать тело. Он задыхался. Легкие будто скрутило, не позволяя сделать и вдоха. А его все били. Били и били. Казалось, словно кости ломаются с каждым ударом. Казалось, словно органы давно превратились в мясо. Он молил Бога о конце этого всего, но оно продолжалось. Изо рта текла кровь, а выбитый зуб отлетел в сторону. Куртка с хрустом разорвалась и по кускам оставляла за собой холод. Кожа покрылась мурашками. Ваню одним движением пригвоздили к асфальту. Его больше не держали. Его били и пинали ногами, не жалея сил. А он все молил. Молил о пощаде того, в кого не верил. Молил, но его не слышали. Он перестал чувствовать тело. Прикрывал голову руками, подтягивая ноги к груди, но не помогало. Ваня закрыл глаза. Смирился.       Последний удар. Смех. Голос. Скрип снега.       Холод пронизывал до костей, тело болело и молило о помощи. Ваня с трудом, кряхтя и ругаясь, сел, облокотился на стену какого-то гаража, запрокинул голову и закрыл лицо дрожащими руками.       — Жалкий. — выдавил он, резко срываясь на кашель. Ногти впились в кожу. — Жалкий, жалкий! Ничтожество, блять!       Горло сжигало изнутри, глаза щипало, собирая влагу. Он не будет плакать. Не сегодня. Не сейчас.       Щеку обожгло ударом. Предплечье упало на живот. Гнилое чувство сжирало все на своем пути. Отвратно. Мерзко.       — Просто признай, что ты слабый! Что если бы не Милан в прошлый раз, было бы то же самое! Сука!       Голова столкнулась со стеной. Боль растеклась по затылку, стуча в висках. Сильнее. Еще удар. Чтобы выбить всю дурь, что он напридумывал. Чтобы признать правду. Чтобы в кровь. До сотрясения. Еще. Еще. И еще.       — Отец был прав. Я одно разочарование.

***

      Дверь с хлопком закрылась. Замок щелкнул. Из гостиной доносились голоса. Ваня опирается на стену, с трудом снимая ботинки. Боль заставляла морщиться и с силой сжимать зубами кожу, чтобы хоть как-то отвлечься от нее. Чтобы хоть как-то перестать дрожать. Онемевшие и покрывшиеся волдырями пальцы никак не могли ухватиться за шнурки. Они не слушались. Ослабев, потеряли эту способность. Но Ваня не сдавался. Ботинки упали на пол. Зубы отпустили кровоточащую ладонь, оставив отпечатки.       Он не помнил, как дошел до дома, как поднимался на пятый этаж и как из прихожей переместился в ванную, выблевывая все внутренности. Ему было плохо. Ему нужно спать. Ваня с трудом держа зубную щетку, почистил полость рта. Но этим будто сделал хуже. Привкус железа смешался со вкусом мяты и неприятно оседал на языке. Но уже плевать. Ему нужно спать. Ваня придерживался за стену, медленно и хромая пробираясь в комнату. Как только он зашел, рюкзак свалился на пол и ватные ноги так же грозили свалить его тело. Романов упал на кровать, свернувшись в комок. Тело неприятно кололо от резкой перепады температур. Но стоило прикрыть глаза, как все прошло.       Он больше не хочет просыпаться.

      В пол третьего ночи его глаза открылись. Боль сразу дала о себе знать, и он не мог пошевелиться. Лежал, сжав зубы и терпев. Проходила минута за минутой, но боль не утихала. Ваня пытался приподняться, но тут же падал обратно. Руки не держали. Жар охватил все тело. Голова кружилась и пульсировали виски. Он с трудом сполз с кровати и, опираясь на матрас, стал подниматься на ноги. Глаза жгло от боли, но он не прекращал пытаться. Ваня глубоко и прерывисто дышал, когда колени полностью выпрямились. Ему потребовалось пару минут, чтобы оторвать руки от матраса и прижаться к стене, цепляясь, как за спасательный круг. Небольшими и медленными шагами он дошел до кухни, облокотился об холодильник и стал переводить дыхание. Ноги вот-вот перестанут держать. Они болели и ныли. Он чувствовал каждый синяк и ушиб. Мир расплывался. Ваня сделал шаг и вцепился в ручку верхнего шкафчика. Стал открывать, но полетел вниз. Грохот пронесся по квартире. Ваня безмолвно закричал. Слезы скапливались в глазах. А голова готова была взорваться. Боль молнией пронеслась по всем внутренностям и попала в цели. Дрожь усилилась, а кухня теряла краски. Тело горело, пот стекал, а кашель вырвался из гортани. С каждым приступом становилось больнее. Кожу покалывало. Голова кружилась. Звон в ушах разрывал перепонки.       — Ваня! Господи!       Мама появилась перед глазами внезапно. Ваню охватил стыд и разочарование в самом себе. Татьяна села перед ним на колени, что-то взволновано говоря, но Ваня не слышал. Он приподнялся на еле держащих руках, хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался наружу плачь. Он прижался к маме, рыдая навзрыд. Без шанса остановить поток. Слезы все текли, а боль раздирала сердце. Ему было стыдно, больно и страшно.       Татьяна тоже плакала. Ваня чувствовал ее слезы на своих волосах. Она все беспрерывно повторяла: «Прости, прости, прости, что за тобой не уследила. Ты ни в чем не виноват. Это все я. Я.»       Нет. Он виноват. Виноват в том, что настолько слабый. Он — одно разочарование. Мама, пойми. Отец уже понял. Осталась только ты.       Через полчаса, как только подействовало обезболивающие, они стояли в прихожей, одеваясь. Из гостиной выглядывала обеспокоенная Юля, и сколько бы раз ей не говорили идти спать, она не слушалась. Из соседней комнаты выскакивает Нурлан, тихо прикрывая за собой дверь.       — Я с вами. — говорит он, проскакивая мимо Юли.       — Я тогда тоже с вами. — тут же переступает порог гостиной она.       — Нет, с нами никто не едет. Идите спать, вам завтра в школу.       Но Нурлан не слушается, вытаскивает куртку из вороха других и одевается. Мама так и не заметила, что Ванина пропала.       — Юля, быстро спать! Иначе я расскажу, кто же все-таки в одиночку съел все конфеты в доме.       Нурлан с серьезным выражением лица смотрел на Юлю, видя, как та краснеет.       — Ты только что всем рассказал! — с легкой обидой пробурчала сестра.       — Ну вот видишь. А кто знает, сколько у меня еще есть твоих секретов.       Юля фыркнула, зло метнула взглядом и ушла. Но тут же вернулась, подошла к Ване, с осторожностью обнимая.       — С тобой же все будет хорошо? — прошептала она тихо.       — Да. Не беспокойся. Иди спать.       — Хорошо.       Юля отступила, с тревогой посмотрела на брата и скрылась в гостиной.       — Андрей спит? — спросила Татьяна у Нурлана.       — Да, без задних ног. Папа также?       — Да, не стала его будить.       И хорошо.       Через полчаса он уже сидел в травмпункте. Через час его осматривал врач. А после был сделан рентген. Незначительные ушибы, синяки, кровоподтеки, выбитый зуб, 2 степень обморожения рук, трещина в малоберцовой кости и сотрясение головного мозга. На лодыжку наложили лечебную повязку, синяки и ушибы намазали мазью, а в обмороженные руки ввели какой-то раствор, предварительно отогрев. Ваня сказал, что упал с лестницы. Врач без особых вопросов записал сказанное. А Татьяна с глазами, полными слез, смотрела на сына, понимая, что врет. Он это видел, поэтому не отрывал взгляд от пола.       Врач сказал, что рекомендуется госпитализация, так как травма головы может оказаться более тяжелой. Ваня попрощался с мамой и братом, а после, не оборачиваясь, ушел вслед за медсестрой.       Палата была небольшой, всего с четырьмя кроватями, две из которых уже были заняты. Ваня расположился у окна. Несколько дней ему запрещалось сидеть в телефоне, читать книги и слушать музыку. Поэтому Романов даже не представляет, как проведет все это время.

***

      Дни в больнице проходили ужасно. Он так и не смог уснуть. Всю оставшуюся ночь Ваня провел, лежа на постели и втыкая в потолок. Глаза все не смыкались, а мысли грохотали барабанном. Голова кружилась, а тошнота не оставляла в покое. Радовало только одно: из-за принятых обезболивающих тело не вопило о боли.       Когда Ваня пришел на завтрак, то понял, что аппетита нет совсем. Полная тарелка каши была не тронута. Как бы медсестра не уговаривала его поесть, он не мог. А после, возвращаясь в палату, Ваня почувствовал, как что-то течет по губам. Ладонь прикоснулась к коже, размазав то, что так смело бежало. Кровь жирной плешивой полосой осталась на руке. Ваня не успел удивиться, как черный туман застелил пространство, и грохот глухо отразился от стен. Он чувствовал, как тело дрожало, а нога об что-то лихорадочно билась. Открыв веки, перед его лицом предстала все та же медсестра. Обеспокоенная и нахмуренная. Ване помогли подняться с пола и дойти до кровати. А зашедший через пару минут врач объяснил, что при сотрясении головного мозга такое бывает и ему нечего бояться. Но он и не боялся.       Ближе к двенадцати часам дня Ване принесли его сумку, переданную родителями. Он достал зарядку и поставил на нее телефон. Как только процентов стало достаточно, устройство завибрировало, оповещая о сообщениях. Ему писала мама о его самочувствии, Нурлан с просьбой позвонить, как будет время, и Милан с наездным беспокойством.

Милан

был(а) недавно

КАКОГО ХРЕНА Я УЗНАЮ ОТ ТВОЕЙ МАМЫ ЧТО ТЫ В БОЛЬНИЦЕ ОНА СКАЗАЛА ЧТО ТЫ УПАЛ С ЛЕСТНИЦЫ ДУМАЕШЬ Я В ЭТО ПОВЕРЮ??? НИХРЕНА ЧТО СЛУЧИЛОСЬ СУКА????? Ты хоть в порядке? Блять, я ж переживаю Ну ответь уже, хватит игнорить

Я в порядке

      Написал Ваня. И ответ последовал почти в ту же секунду. Ура, господи, ты ответил Что случилось? Почему у тебя сотрясение?? И трещина в ноге??? И обморожение??????

С лестницы упал

Пиздишь Если бы просто упал обморожения бы не было

Оделся легко, вот и получил

Сука, нет Врешь как дышишь Тебе эти ебанаты что-то сделали? ?????

Нет, с чего ты взял

Да блять потому что ходят с рожами довольными

Ну может успешно у кого-то

бабло стырили, вот и довольные

ПИЗДАБОЛ ТЫ ЕБУЧИЙ ОНИ КО МНЕ ПОДХОДИЛИ СЕГОДНЯ И ГОВОРИЛИ, ЧТО ЕСЛИ ВЫЕБЫВАТЬСЯ БУДУ, ТО СО МНОЙ ОНИ ПОСТУПЯТ ТАКЖЕ КАК С ТОБОЙ ТЫ БЛЯТЬ КОГО ПОКРЫВАЕШЬ ?????       Экран погас. Ваня вновь направил свой взгляд в потолок. Как же сложно. Как же не хочется жить. Быстрее бы все закончилось.       Остаток дня прошел спокойно, не считая головокружения, которое все никак не хотело проходить. Ваня созвонился с Нурланом и за один звонок переговорил с половиной семьи. Они все спрашивали и спрашивали, особенно Юля, которая чуть ли не плакала в трубку. Отца он не слышал, в принципе, как и Андрея. И если быть честным, Ване от этого немного обидно. Не то, чтобы он надеялся. С Андреем у них и так были не простые отношения. Брат стал все больше отстраняться, по его поведению складывалось ощущение, будто Ваня стал ему неприятен(?). А отец... С ним все и так понятно. Разочарован. Этого не изменить.       Ночью Ваня спал всего два часа. Утром опять останавливал из носа кровь и отказывался есть. На обеде его все же заставили. Тошнило от каждой ложки, поднесенной ко рту, но он поел, с трудом не выблевав это после. Безделье, звонок маме, завтрак и прекрасный темный потолок почти на всю ночь. Дни повторялись один за другим. И Ване казалось, будто он сходит с ума. Потолок, коридор, столовая, коридор, таблетки, потолок, коридор, потолок, столовая, коридор, потолок, коридор, столовая, коридор, таблетки, потолок, потолок, потолок. Он устал, хоть и ничего не делал. И это отвратительно. Каждый раз, когда Ваня выходил из палаты прогуляться, его тут же загоняли обратно. «Постельный режим». «Постельный режим». «Постельный режим». Если он хоть раз еще услышит это словосочетание, то выстрелит себе в и так больную голову. И слава Богу, что ровно на шестой день осматривающий его врач сказал, что его можно выписывать. Единственная радость за прошедшую неделю. Ваня собрал вещи и до приезда мамы стоял у открытого окна. Вид порядком надоел, когда смотришь на него каждый повторяющийся день, идя в ненавистную пичколовку едой. Но Романов смотрел, прикрыв глаза и радуясь, что скоро от сюда уедет.       

***

      Стук в дверь прервал увлеченное разукрашивание детской диснеевской раскраски. Ваня тихо вздохнул, отложив карандаш. Он, хромая, вышел из комнаты и дошел до прихожей. Не смотря в глазок, открыл дверь, и на него тут же налетел Милан. Резко шагнул в квартиру, подвинул Ваню, сам закрыл дверь, щелкнул замком и зловеще сказал, тыча пальцем в Ванину грудь:       — Вот теперь ты от меня никуда не денешься.       — Черт, а так хотелось.       Ваня завел Милана в комнату, лег обратно на кровать и вновь взял в руки карандаш, вырисовывая платье Золушки. В квартире повисло молчание. Романов чувствовал, как Милан прожигал его взглядом, но ничего с этим не делал. Пусть говорит, первый раз так нагло ворвался в его дом.       — Ну так что? Я дождусь истории? Или мне самому ее придумать? — грубо спросил Костич.       — Можешь придумать сам. Все равно ничего не изменится.       — Ваня, блять! Прекрати себя так вести! Я беспокоюсь за тебя!       — Все уже нормально. Незачем так волноваться. Врач сказал, что через месяц-два все восстановиться. Так что нет причин для беспокойств.       — Я не за это волнуюсь! Ты, блять, сначала чуть не угробил свой телефон из-за какого-то звонка, о котором не хочешь мне говорить! Потом перестал выходить на связь три дня и на мои вопросы отвечал только: «Все нормально», «Все в порядке» или вообще игнорировал. Так что нихрена не нормально! Нихрена не в порядке! Из-за какого-то типа ты впал в депрессию! У тебя постоянно мешки под глазами! Ты хоть видел, до какого состояния ты тебя довел! Насколько ты похудел! Килограмм на десять или больше?! Ты вообще спишь?! Или только голодом себя моришь?! Ты.. блять..!       Милан остановился. Послышались громкие шаги, стук и глубокий вдох.       — Ты хоть знаешь как я испугался, когда твоя мама сказала, что ты в больнице? В последнее время ты мне ничего не рассказываешь, витаешь где-то в облаках и ни слова не говоришь о своем состоянии. Я знаю, тебя что-то беспокоит. И это связано с тем звонком. Я не вынуждаю рассказывать все, но хоть что-то, чтоб я понял. Может я хоть как-то смогу помочь.       — Да чего ты прицепился? Я тебе сто раз говорил, что ничего особого не случилось, но ты все продолжаешь донимать. У меня просто в последнее время плохое настроение. Так что отстань уже.       — Да ты..! — Милан пытался сказать что-то еще, но не мог подобрать слов, поэтому просто безвыходно взревел. Он сел на пол, облокотившись на кровать и закрыв лицо рукой.       Тишину прерывали лишь мерное чирканье карандаша и тихий бубнеж. Ваня прокручивал все слова Милана в своей голове. Он всегда был догадливым и чем-то даже походил на Настю. Пусть его память и была плохой, но в такие моменты Костич поражал своими воспоминаниями. Будто то, что хотят от него скрыть, запоминается лучше, чем все остальное. И это вроде как неплохо. Но Ваня не хочет рассказывать. Альфред и так проел уже все мозги. Романов не желает ни то что говорить, даже думать о нем не хочется. Но чертас два! Этот придурок просто не выселяется из головы! А если он еще и заговорить про него, что будет тогда? Опять начнет загоняться, что это все случилось по его вине? Еще больше возненавидит? Или, может, сойдет с ума и будет дрочить на его фотки? Любой из этих раскладов ему не нравился. Ведь...       — Так, ладно!       Ваня вздрогнул, резко повернувшись в сторону. Милан был совсем рядом. Сидел на полу, локтями опираясь на кровать. И когда только успел подойти?       — Не хочешь рассказывать про это. Тогда расскажи про ситуацию с Феликсом.       — Заебал!       — Расскажи!       — Нечего рассказывать!       — Пиздишь!       — Нет!       — Да!       — Нет!       — Да!       — Нет!       — Да!       — Пизда! Заебал!       Ваня ногой отталкивает Милана от кровати. Тот даже не пытается себя спасти и валится на пол.       — А вот это уже насилие! Я сниму побои, и тебя посадят! — Костич резко подскакивает. — И Феликса посадят, если ты все расскажешь!       — Да, блять! Никого не посадят!       — Даже если не посадят, понесут наказание!       — Да отстань ты уже!       — Не отстану! Либо полиция, либо ответный удар! Это нельзя так просто оставлять!       Ваня смотрел на Милана, полного решимости, и просто не мог этого терпеть. Подушка летит прямо в цель и слышится недовольное бурчание.

***

      Ваня изо всех сил пытался избегать родителей. Это было трудно сделать в одной квартире, но он справлялся. Когда нужно, притворялся спящим или запирался в ванной, пока не стихнут шаги. Он не хотел объясняться перед семьей. Хотел лишь, чтобы все замялось самой собой, чтобы про этот случай забыли раз и навсегда. Последняя долгая встреча матери с сыном произошла через два дня после выписки. Тогда Татьяна отвозила Ваню к стоматологу, чтобы, наконец, заполнить пробел в его улыбке. Она пыталась что-то из него вытянуть, но сдалась под упертое молчание. И Ваня был этому рад. Еще радовало то, что братья и сестра особо к нему не цеплялись. От Андрея прилетали иногда едкие шуточки, но Нурлан вовремя затыкал ему рот.       На выходных Ваня решил прервать свое молчание в переписке с Миланом. И сколько же было удивления и счастья со стороны Костича. После той встречи они не виделись. Ваня всего-навсего не открывал ему больше дверь, да бы отбиться от ненужных вопросов и планов мести. Через три часа после сообщения Романов все же отворил дверь перед Миланом. Но не чтобы его впустить, а чтобы самому выйти. Спустя неделю заточения сначала в больнице, а после дома. Он наконец-то будет гулять на свежем воздухе, а не в четырех стенах. В центре города их уже ждали Мира с Винсом, что прижимались друг к другу, будто не виделись лет десять. Хотя, если брать в расчет довольно длительное наказание парня, то все становится чутка понятней. Последний из компашки, Богдан, опаздывал, задержавшись на работе. И ребятам пришлось целых полчаса терпеть мыльную оперу двоих влюбленных. С приходом Богдана атмосфера стала намного веселее. Как минимум он успешно перенимал внимание к себе от сосущейся пары. Этот день был прекрасным. Ване явно все это время не хватало его веселых друзей. И возможно зря он игнорировал столько сообщений. Когда на экране телефона время показало девять часов вечера, они разошлись. Ваня с Миланом только вышли из автобуса, когда Костич вдруг спросил:       — Кстати, а что с «Мотыльком»?       Романову потребовалось пару секунд, чтобы вспомнить, о ком тот говорит.       — А. С ней. Да не знаю. Она перестала писать.       — Реально? — удивился Милан, но тут же забрал все удивление обратно. Недовольно цокнул и сказал: — Ты ее тоже игнорил, да?       — Ну да.       — Господи, что за человек? Ему первой написала девушка, которая явно испытывает какие-то чувства, а он так наплевательски к ней относиться. Ну что за идиот?       Милан хлопнул себя по лбу, вновь цыкая.       — Сам ты идиот.       — Так! — воскликнул парень, пропустив мимо ушей ответное оскорбление. — А ну быстро взял телефон в руки и извинился перед ней!       — Нахрен? — не понимал Ваня.       Он никаких чувств к ней не питал, и то, что она перестала ему писать, никак его не колышет. Ну да, она волновалась за него, ну да, он ее игнорировал и вообще забыл про ее существование. И что? Разве это не знак, что нужно оставить все как есть? Но Милан не опускал рук. Сделал все сам, выхватив телефон и настрочив текст с извинениями. А после отправки с довольной улыбкой вернул устройство. Ваня лишь закатил глаза, пару раз дал другу подзатыльник. Причем последние с небольшой пробежкой, при которой услышал столько подколов по поводу его «быстрого» бега, что пришлось слегка отпинать здоровые ноги Милана.       После таких увлекательных гонок парни с трудом поднимались по лестнице, цепляясь друг за друга, да бы не упасть. Но кто ж знал, что гонки еще не закончились. И что, преодолев первую лестницу, Милан нагло потащит Ваню назад, а сам вырвется вперед с хриплым криком: «Кто последний, тот свинья!». И вот тут начались бои. Они толкали, подставляли подножки, вжимали друг друга в стены, переползали через упавшего противника ради победы. Но в итоге..       — Я первый! — произнесли друзья в унисон, одновременно наваливаясь на входную дверь. Их тяжелое дыхание, наверное, слышит весь подъезд. А грохот от падающих на небольшой коврик двух тел — и то вся улица.       — Блять. Из-за тебя у меня нога болит! — прошипел Ваня, ощупывая перемотанную голень.       — Сам виноват. Первый за мной погнался. — без тени стыда ответил Милан.       — Иди нахуй.       — И тебе того же.       Они пару минут просидели в молчании, пытаясь отдышаться.       — Надеюсь, ты завтра придешь? А то я заебался один сидеть.       — Нет. Следующую неделю я тоже отдыхаю. — с ехидством улыбнулся Ваня.       — Сволочь. — проговорил Милан, поднимаясь. — Ладно, я пошел. Завтра зайду. И если не откроешь дверь, я ее саморучно выломаю.       — Хорошо. Маме так и передам.       Милан закатил глаза. Еще раз попрощался и ушел.        Неделя прошла почти так же, как и предыдущая. Постельный режим, куча таблеток, прятки от родителей, мази, повязки. Прибавился только Милан в квартире, захаживающий каждый день и рассказывающий тупые истории со школы. В пятницу он рассказал, что в конце декабря у них будет «Елка», дискотека, которую им никак нельзя пропустить. И на которую они сто процентов должны пронести алкоголь. Эта дискотека проводится в их школе каждый год для учащихся, начиная с восьмого класса. В прошлом году Ваню мало интересовало это. Ведь «Елка» проводилась всего до пяти часов, ведь после приходили девятые классы и восьмые выгоняли. Поэтому он не пошел. Но в этом году Ваня обязан там быть. Так сказал Милан. И его воодушевлению нельзя было отказать.       Родители в первый день выходных уехали к дедушке. Можно было не прятаться и дышать более свободно. В воскресенье Романов вновь пошел гулять с друзьями. Одним словом, хорошо проводил время. И, наверное, это было то самое затишье перед бурей. Ведь стоило ему прийти домой, как мир будто покатился кубарем в яму. Придурок • сейчас Привет       Телефон с грохотом впечатывается в стену и тут же падает на пол. Эмоции смешиваются, бурлят и кипят, но самым отчетливым остается гнев. Он растекается по всему телу, овладевает мыслями, и теперь в голове остается лишь один вопрос: «Как он посмел написать?». Как осмелился подать признаки жизни после звонка? Он знал, почему они расстались. Так какого черта это происходит? Почему этот человек постоянно о себе напоминает?       Ваня поднимает телефон с пола. Экран был разбит. Ужасные цветные полосы тянулись от края до края, но сообщения все равно были видны. Захотелось бросить телефон еще раз пять. Чтобы всмятку. Придурок • 2 мин. назад Прости меня я идиот Я хочу начать сначала

Нет

Нет

Нет