Отыщи путь ко мне

Сначала приходит ощущение. Будто ему вокруг сердца кто-то повязал стальную нить и резко дернул вперед; нить впилась, как лезвие, кровью обагрилась – и Сукуна моментально вскинул взгляд. Чтобы тут же его окровавленное сердце замерло. Рухнуло. И воспарило. Бессонница давно стала его лучшим другом, а потому и нынешней глубокой ночью Сукуна сидит на кровати с ноутбуком, экран которого – единственный имеющийся в комнате свет. Но и этого более, чем достаточно. Несколько мгновений они смотрят друг на друга; в глазах напротив мерцают вселенные. В голове мелькает мысль, что это наверняка сон. Мираж. Иллюзия. А в следующую секунду ноутбук отлетает куда-то в сторону – Сукуне глубоко плевать, что с тем будет. Ему нужно. Нужно… Крепкое, подтянутое тело оказывается в его руках – они ринулись навстречу друг другу одновременно. Поймав чужие губы своими, Сукуна голодно и жадно целует – получая такой же сносящий поток голода в ответ. И только тогда выходит поверить – здесь. Настоящий. Живой. Ни один сон – а их у Сукуны были тысячи тысяч – не способен так реально передать ощущения; не способен передать вкус этих губ; не способен передать жар этого тела, ощущающийся даже сквозь одежду. – Ты вернулся, – благоговейно хрипит Сукуна в чужие губы, отрываясь от них едва ли на миллиметр. Мегуми вторит ему таким же хрипом: – Вернулся. И тут же подается вперед сам – Сукуна охотно подхватывает его голод, на поцелуй отвечая.

***

Они не знают, сколько у них есть времени – никто не знает. А потому тратить утекающие секунды на разговоры Сукуна совершенно не хочет. Кажется, Мегуми более чем разделяет его точку зрения.

***

Алая нить, связывающая двух предназначенных друг другу людей – лишь следуй за этой нитью и найдешь того, кто предписан тебе судьбой. В теории звучит красиво. В теории вся эта тема с родственными душами должна быть идеалом. В теории самой большой проблемой при таком раскладе должно стать расстояние, родственные души разделяющее, или разделяющий их временной промежуток – разница в возрасте; нить появляется в тот момент, когда рождается младшая из двух родственных душ. Но даже такие проблемы в большинстве случаев вполне решаемы – нужны лишь компромиссы, терпение, упрямство, и все то же время. В теории – эта система кажется вполне лояльной и мягкой по отношению к людям, почти гарантируя каждому человека, с которым – в теории – получится прожить счастливую жизнь. После их встречи все зависит лишь от самих людей. В теории – вероятность неудачи должна сводиться к минимуму. В теории.

***

На практике всегда есть какое-то «но».

***

Губы опускаются на линию челюсти, пальцы забираются под футболку и оглаживают мрамор кожи, ощущение которой этим пальцам так знакомо – по ощущению которой эти пальцы так тосковали. Восторженный трепет сотрясает Сукуне внутренности. А затем Мегуми закидывает ногу ему на бедро, притягивает к себе еще ближе – Сукуна поднимает взгляд. Зрачки растеклись чернотой по ярким радужкам Мегуми, и Сукуна путается в бесконечности их космоса, путается в пушистых, чернильных ресницах. Путается в Мегуми, как в сетях – и совершенно не хочет выбираться. В следующую секунду небо вдруг меняется местами с землей – это Мегуми меняет местами их двоих одним ловким, точным движением. Коротко самодовольно оскаливается, опираясь на руки и нависая. Воздух вышибает из легких. Сукуна не может дышать. Сукуна дышит лишь Мегуми. Потянувшись вперед, он зарывается пальцами в волосы Мегуми и вгрызается в его рот с такой потребностью, нуждой, что это почти грубо – ответный сиплый стон Мегуми оседает в гортани и демонстрирует, что он, похоже, совершенно не против. Что он, похоже, очень даже за. В эти секунды Сукуна забывает о боли, о тоске, о годах ожидания; забывает о скоротечности драгоценного времени и растворяется в мгновении, которое. Кажется. Могло бы длиться вечность.

***

И все равно было бы мало.

***

То, что в теории звучит раем – на практике для кого-то оборачивается адом. Потому что иногда, сколько бы ни шел за нитью – днями, месяцами, годами – до нужного человека добраться так и не сможешь. Его попросту в этом мире нет. Потому что он находится в мире другом. Параллельном. Вот и оно, то самое «но».

***

Мультивселенная, как выясняется, та еще дрянь.

***

Тот момент, когда оказывается без футболки, Сукуна отловить не успевает. Он слишком отвлечен на жесткие и мягкие губы Мегуми. На опаляющее и сладкое дыхание Мегуми. На сильные и нежные пальцы Мегуми. На всего Мегуми. А важность одежды явно переоценивают – сейчас она Сукуну изрядно раздражает. Почему это он уже без футболки – а Мегуми все еще полностью одет? Ну, как одет – на нем мягкие пижамные штаны и поношенная футболка с какой-то дурацкой надписью, до которой Сукуне сейчас нет никакого дела. Очевидно, что, если он сам и не спал – то вот Мегуми явно из сна вытащило. И сейчас его так же явно сон интересует в самую последнюю очередь. Впрочем, когда Мегуми ощутимо прикусывает кожу на шее и начинает спускаться поцелуями ниже – возмутиться излишней его одетостью Сукуна как-то забывает. Последние рваные мысли в принципе из головы основательно вышибает. Секса в его жизни было более чем достаточно. Секса с красивыми куклами, подставляющимися и картинно стонущими. Секса разнообразного, секса всегда одноразового, иногда горячего, временами быстрого – где-нибудь по углам ночных клубов. Секса, который неизменно так же быстро забывался, лишь удовлетворяя похоть и мимолетное желание. Мегуми – это не о сексе. Никогда не было о сексе. Когда шустрые пальцы Мегуми разбираются с ремнем на брюках и его жаркий рот опускается на член – Сукуна готов поклясться, что под веками звезды взрываются сверхновыми. Ради Мегуми он готов ждать годами, ни к кому не прикасаясь.

***

Впрочем, он и ждет.

***

Впрочем, никто другой ему и не нужен.

***

Кто-то говорит, что вселенная милостива. Кто-то говорит, что вселенная добра. Потому что даже тем, кого разделяет не что-то такое простое и преодолимое, как расстояние и время – она дает шанс. Сомнительный шанс. Шанс-удачу. Будто где-то там, наверху, сидит лощенный, самодовольный божок, окончательно съехавший крышей на почве собственной вседозволенности и мнимой всесильности – и наблюдает за людьми. За жалкой, суетящейся мошкарой у своих ног. И иногда – иногда – он бросает монетку. Монетку для тех, кого разделяет не расстояние и не время. Монетку для тех, кто не может преодолеть проложенный между ними барьер. И тогда для кого-то открывается проход в другой мир. В мир, где живет его родственная душа.

***

Перечень «но» продолжается.

***

Ощущая, что еще немного – кончит, Сукуна чуть тянет увлеченного своим занятием Мегуми за волосы, так ласково и нежно, как только может. Только чтобы заставить поднять взгляд. Лишние слова оказываются не нужны. Так уж вышло, что с первой же встречи слова им были почти не нужны. Мегуми понимает сразу. Отрывается от члена со звуком, от которого Сукуна сходит с ума – впрочем, он от всего происходящего с ума сходит; вновь седлает колени Сукуны. Потянувшись вперед, Сукуна усаживается и устраивает ладони на бедрах Мегуми, придерживая его и принимаясь ласково их поглаживать; ощущает, как одна рука Мегуми оказывается на его собственной спине, пересчитывая пальцами позвонки и посылая по ним горячечную дрожь. А другая – опускается на шею Сукуны, и тот льнет к ней, когда большой палец нежно оглаживает линию челюсти. Какое-то время они смотрят друг на друга. Глаза Мегуми – властные, мрачные, жаждущие, и вместе с тем – мягкие и нежные. Там бесы пляшут, там преисподние правят бал. Сукуна знает – он мог бы пропасть в этих глазах; он в них и пропадает. Сгорает. Он готов позволить Мегуми все, чего тот захочет – все, лишь бы ему было хорошо. Вот только пока что хорошо было лишь Сукуне. Поэтому он скользит ладонями выше, забирается ими под футболку и дальше, вдоль ребер. Мегуми поднимает руки, позволяя футболку с себя стащить. Лишь долю секунды Сукуна позволяет себе полюбоваться им в полумраке. Полная луна за окном щедро льется светом в окна – и оседает тенями на рельефных мышцах Мегуми. Будто перед Сукуной – наполнившаяся теплом и жизнью скульптура, творение чьих-то гениальных рук. Людям их мира не положено быть такими совершенными. Впрочем, Мегуми и не из их мира. Подавшись вперед, Сукуна прикусывает мочку уха Мегуми – и довольно урчит, когда пальцы того сжимаются, впиваясь ногтями в спину, а из гортани его вырывается тихий сиплый стон. – Я люблю тебя.

***

Монетка брошена. Божок наверху хлопает маниакально в ладоши. К кому-то удача поворачивается местом приятным и цензурным – для них никогда не закрывается проход, через который может пройти только тот, для кого он предназначен. Кому-то везет меньше – и им достаются годы. С возможностью того, что однажды проход откроется вновь – если божок решит еще раз монетку кинуть. И тогда будут новые годы. Кому-то достаются месяцы. Кому-то достаются недели.

***

Сукуне и Мегуми достались дни.

***

– Я люблю тебя, – хрипит Сукуна, скользя поцелуем на линию челюсти. На горло. На ключицы. – Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. По одному «люблю» – на каждый поцелуй. По одному «люблю» – на каждый год, который они провели порознь. На каждый месяц. На каждую неделю. На каждую чертову секунду. Потому что, будь они вместе – Сукуна шептал бы ему «люблю» при любой возможности. Пока в легких хватало бы воздуха. Пока Мегуми захлебывался бы от наслаждения – под ним или над ним. Пока Мегуми злился бы на него, пока сверкал бы своими внимательными острыми глазами, пока вспарывал бы ими глотку – пока Сукуна завороженно в эти глаза смотрел бы. Он шептал бы Мегуми «люблю», даже когда злился бы на него сам. Потому что злиться на Мегуми, безусловно, возможно – Сукуна прекрасно знает, каким восхитительным саркастичным засранцем тот может быть. Но не любить Мегуми? Нереально. Так что, да, Сукуна задолжал ему очень, чертовски много «люблю» – и знает, что одной ночи не хватит для восполнения каждого из них. Знает, что они в принципе не могут потратить всю ночь лишь на это – непозволительная роскошь. Потому что, может быть, лишь эта ночь у них и есть. Но все же – сейчас, в эту секунду. Сукуна прикусывает сосок Мегуми, тут же укус зализывая – и хрипит: – Я люблю тебя. А ответом ему служит еще один восхитительный сиплый стон, ногти, с силой царапающие спину, и тянущие за волосы пальцы.

***

Когда они встретились впервые, Сукуна был тем, кто в принципе не понимал всего этого дерьма с родственными душами. В то время он ценил возможность выбора – и эту возможность отстаивал. Кому вообще должно понравиться, что выбор – с кем быть и кого любить – уже сделан за них какой-то там убогой системой? Очевидно, это нравится всему остальному миру. Но точно не Сукуне. Тем более, что в любви он в принципе заинтересован не был. Поэтому ведущая от пальца в никуда нить его по определению не волновала – большую часть времени Сукуна попросту не обращал на нее внимания и раздраженно фыркал, если та попадала в поле зрения. Взгляд сам нашел Мегуми в толпе. Темноволосый, немного растерянный пацан лет восемнадцати стоял посреди улицы, оглядывался вокруг себя и хмурился, будто не совсем понимал, где находится. Худощавый – но подтянутый. Высокий. Острые скулы, мраморная бледность кожи. Сведенные к переносице брови – и аккуратная складка между ними. Серьезные, не по годам взрослые глаза, которые вдруг посмотрели прямиком на Сукуну. И тот задохнулся. «Красивый», – мелькнуло восторженное в голове. На нить Сукуна все еще внимания не обращал, все еще ее не замечал – замечал лишь пацана перед собой, – но все равно пошел вперед. Шаг. Второй. – И кто это тут у нас такой хмурый и красивый упал с небес? – соблазнительно промурлыкал он, подавшись к самому уху пацана – они были почти одного роста и наклоняться нужды не было. Обычно от такого тона что у девушек, что у парней – в том числе тех, которые величали себя непреклонными гетеро, – трусики слетали сами собой. При этом совершенно неважно, какую именно чушь Сукуна нес. Пацан же чуть отстранился. Вскинул бровь, окидывая Сукуну совершенно невпечатленным взглядом. И бросил холодно-ироничным тоном: – Если ты всех так клеишь – то у тебя наверняка ужасный недотрах. Сукуна моргнул. И восхищенно расхохотался.

***

Сначала Сукуна влюбился в Фушигуро Мегуми. И лишь потом понял, что они – родственные души.

***

– Хватит. Я готов. У Мегуми взгляд до чертиков возбужденный – и до чертиков раздраженный. В лунном свете его чернющие глаза сверкают еще ярче обычного. Подавшись вперед, Сукуна глубоко целует Мегуми, пытаясь отвлечь, пока собственные два пальца осторожно и медленно его растягивают. Но Мегуми его маневр быстро распознает – слишком умен, чтобы не понять. Слишком проницателен. Слишком хорош для Сукуны. Может быть, в этом все и дело. Может быть, вселенная оказалась по отношению к ним такой дрянью, потому что Сукуна попросту Мегуми не заслуживает. Не заслужил бы его за целую жизнь, за сотни жизней после. Но сейчас времени думать об этом нет, нет времени себя ненавидеть – все после. После. Когда он вновь останется один. Когда ему вновь останутся лишь воспоминания, которые перебирать бы в голове бессонными ночами, в бесплотных попытках уснуть – уснуть, чтобы вновь увидеть Мегуми. Хотя бы так. Хотя бы бредом подсознания. А сейчас Мегуми уже отстраняется с приглушенным горловым рыком, зарывается Сукуне в волосы пальцами и чуть тянет назад, заставляя на себя посмотреть. И Сукуна видит, как в глазах его раздражение сменяется неприкрытой огненной яростью – и тихо выдыхает. Блядь. Он бы соврал, если бы сказал, что не любит спорить с Мегуми – за дискуссиями и беззлобно-едкими перепалками с ним Сукуна всю жизнь провел бы, если бы только вселенная дала ему этот чертов шанс. Но спорить о чем-то таком, как в эти секунды? Нет. Тем более, что сейчас совершенно не время для споров. Сукуна мог бы позволить Мегуми все. Все. Но… – Не хочу, чтобы тебе было больно, – честно хрипит он, целуя, куда получается дотянуться – получается до носа – и взгляда от мрачно-пьянящих радужек Мегуми не отрывая. И у того в глазах тут же что-то едва ощутимо смягчается. Тает. Ярость вновь стихает до раздражения – но теперь это раздражение так отчетливо отдает нежностью, что у Сукуны в грудной клетке саднит. Да, он знает, что Мегуми легко может стерпеть боль – но это не значит, что такое ему нравится. А Сукуна ненавидит боль Мегуми причинять. – Может, у нас время на минуты идет, – теперь тише и мягче – но со знакомым упрямством говорит Мегуми, и Сукуна знает, что он прав. Конечно же, знает. Но… – Это все равно того не стоит. У самого Сукуны стоит так, что больно; сам Сукуна хочет Мегуми так, что до алой пелены перед глазами – и все еще. Все еще. Боль Мегуми того не стоит. Следующие несколько секунд Мегуми пристально и внимательно в него вглядывается – потом выдыхает хрипло, протяжно. Чуть-чуть обреченно. И уступает. Подается вперед, чуть ерзая на коленях Сукуны; упирается лбом ему в плечо. Ворчит: – Как закончишь возиться с моей задницей и захочешь заняться делом – скажи. А я пока посплю. Сукуна смеется. Впервые за долгие годы – за годы, прошедшие с их последней с Мегуми встречи. Смеется.

***

В первый раз они считали, что у них есть все возможное время. Не экономили его. Не пытались угнаться за каждой секундой. Тратили хаотично. Бездумно. Сукуна падал в глаза Мегуми – и думал, что ему теперь принадлежит целый мир. Думал, что он теперь всесилен.

***

Его всесильность продлилась четыре дня.

***

А на четвертый день Сукуна обрушился с небес, до которых успел долететь. И прямиком в преисподнюю.

***

Мегуми всегда был куда терпеливее Сукуны. Но если дело касается постели и если Мегуми при этом принимающий – все его терпение куда-то улетучивается. Из-за чего, хотя с Мегуми Сукуне нравится быть в любой позиции – иногда он все же предпочитает сам оставаться принимающим. Заботиться о себе и думать о себе Мегуми никогда не умел. Вот и сейчас, стоит Сукуне вытащить из него пальцы и надеть презерватив, выдавив смазки – Мегуми тут же, одним слитным движением опускается на его член, принимая сразу всю длину. Они оба хрипло шумно выдыхают, когда Мегуми на секунду замирает. Перед глазами мерцают звезды, но Сукуна смаргивает их; заставляет хоть немного соображать свой сбоящий мозг, съезжащий с рельс от жажды и возбуждения. Ловит ладонями лицо Мегуми, мягко обхватывая. Спрашивает, внимательно в него вглядываясь – пытаясь отыскать на этом лице хоть мимолетный призрак боли. – Все хорошо? В ответ Мегуми сверкает глазами – с той смесью ярости и нежности, на которую способен только он. С легким порыкиванием хрипит Сукуне в губы: – Еще раз спросишь – и я выгрызу тебе глотку. Не удержавшись, Сукуна мягко, восторженно улыбается и шепчет благоговейно, трепетно проводя по скуле Мегуми большим пальцем. – Все такой же яростный, как я помню. – Все такой же придурок, как я помню, – ворчит в ответ Мегуми – так нежно, что убивающе. И льнет при этом к ладони Сукуны, обхватывая ее рукой. А затем начинает двигаться. Вскидывая бедра навстречу, Сукуна думает о том, что где-то сейчас должны взрываться и перестраиваться галактики так же, как у него внутри. Потому что, если они нет – то тогда зачем эта вселенная вообще существует? Мегуми отпускает его руку – Сукуна все равно ее не убирает. Сам обхватив лицо Сукуны ладонями, Мегуми упирается лбом в его лоб. Мир вокруг них исчезает. Распадается атомами. Остаются только они двое. Остаются только глаза Мегуми. Остается только голос Мегуми, с отчаянной твердостью, с оглушительной потребностью шепчущий ему в губы. – Я скучал. Они продолжают двигаться – жар нарастает, воздух между ними течет магмой. Но атмосфера – меняется. Что-то мимолетно игривое и легкое окончательно из нее уходит; а грязной похоти в ней и не было, даже когда член Сукуны наконец оказался внутри. Мегуми – это не о сексе. Никогда не было о сексе. Тоска и нужда сковывают Сукуне сердце, которое без Мегуми не живет – никогда не жило. Никогда не будет. Едва соглашается кровь перекачивать. А платой ему за эту сомнительную честь служит лишь нескончаемая боль. Может, в этот раз у них есть только одна ночь. Может, таких ночей вовсе больше не будет. Может, это последний раз, когда они видят друг друга. Может. Боли становится столько, что Сукуна удивляется, как она не прорывает себе путь наружу сквозь его грудину. В лунном свете радужки Мегуми странно блестят – Сукуна ощущает, как у него самого в углах глаз копится жжение. – Я тоже. Я так скучал, Мегуми. Так сильно, – лихорадочно шепчет он Мегуми в губы, боясь не успеть, боясь, что секунды утекут слишком быстро – рядом с Мегуми они какого-то черта всегда текут слишком быстро. Вбиваясь в Мегуми сильнее, лихорадочнее и чувствуя, как Мегуми с готовностью на эти толчки отвечает, сам насаживаясь глубже и жестче – Сукуна ощущает абсолютную потребность слиться с ним, срастись каждой молекулой. Стать одним целым. Чтобы никто – ни бог, ни дьявол, ни дрянь вселенная не могли разлучить, раскидать по разным вселенным, разрушить до основания. Когда они вновь целуются. У их поцелуя привкус соли.

***

Долгое время после Сукуна все не мог понять, как это возможно – так основательно увязнуть в ком-то за несчастных четыре дня. Он пытался отвлечься. Переключиться. Пытался перевести свое внимание на кого-нибудь еще – но смотрел на всех этих выхолощенных красивых кукол, которых когда-то имел, и ощущал только тошноту. Они не были Мегуми. Никто не был Мегуми. Но и самого Мегуми. Тоже. Не было. Хватило четырех дней – на самом деле, хватило первой минуты их знакомства, может быть, даже первого взгляда, – и назад пути уже не было. Сукуна все еще не понимал – он никогда не принимал всю эту чушь с родственными душами, никогда ее не хотел… Но потом случился Мегуми. Дерзкий. Нахальный. Сильный. Умный. Невозможно красивый. И Сукуна вмазался в него еще до того, как понял, кто они друг другу. И вдруг для Сукуны, который за свою жизнь отточил до совершенства навык эгоцентричной сволочи – весь мир сконцентрировался на одном единственном человеке. А потом этот человек ушел – и не потому, что хотел уйти. А потому что чертова вселенная решила: недостаточно отобрать у Сукуны выбор человека, в которого ему падать. Нужно еще и отобрать возможность с этим человеком быть.

***

Впрочем, Сукуна никого другого и не выбрал бы. В его мире не существовало того, кого он выбрать смог бы.

***

Заставить себя пожалеть о встрече с Мегуми у Сукуны так и не вышло. Единственное, о чем он жалел. Это о бездарно проебанных четырех днях.

***

Когда Мегуми кончает, запрокидывая голову с хриплым стоном – завороженный Сукуна подается вперед, прикусывая его острый, охуительно выпирающий кадык, и проводит языком линию до подбородка. Чтобы тут же кончить следом. Выйдя из Мегуми и отбросив куда-то на пол связанный презерватив, Сукуна заваливается на спину. И утаскивает Мегуми за собой, укутывая его в объятия и отказываясь отпускать до тех пор, пока весь гребаный мир не рухнет. Они лежат на боку, лицом друг к другу, с мягко падающей на них темнотой ночи – и Сукуна не может в глаза Мегуми насмотреться. Ему хочется вытатуировать их образ у себя под веками – всего Мегуми у себя под веками вытатуировать. Выжечь его на своих костях. Клеймить им себе внутренности. Впаять его себе в запястья, как стигматы. Чтобы всегда был вместе с Сукуной, внутри Сукуны – если не физически, то хоть как-то. Хоть как-то. Сукуна пытается насмотреться на Мегуми – и знает, что все равно не сможет. За целую жизнь не смог бы. Но целой жизни у него и нет. У него есть только считанные дни, отведенные им то ли вселенной, то ли праздным божком с его монеткой, то ли попросту убогой, черт знает кем придуманной системой. Если бы Сукуна мог, он попросил бы лишь об одном – родиться в мире Мегуми. А там ему никакая ерунда с родственными душами и не понадобилась бы. Он бы все равно нашел Мегуми. Все равно влюбил бы его в себя. Все равно. Даже зная, что не заслуживает – истратил бы сотни, тысячи жизней, чтобы заслужить. Чтобы доказать. Но просить Сукуна не может. Такие желания никто не исполняет. Поэтому все, что Сукуне остается – это ждать, пока их минуты истекут. И смотреть. Смотреть. Смотреть. – В этот раз я никуда не уйду. Я останусь здесь. С тобой, – вдруг говорит Мегуми, неожиданно разрушая уютную тишину, в которую они погрузились. Секунду-другую вырванный из мыслей Сукуна непонимающе на него смотрит – вот только голос Мегуми звучит пусть тихо, но абсолютно серьезно. Вот только взгляд Мегуми – знакомая твердость. Уверенность. Решимость. Когда Сукуна осознает, что он не шутит. Ужас скручивает внутренности.

***

В следующий раз Мегуми появился спустя год – и теперь оба уже понимали, насколько ценно для них время. Каждую секунду они потратили друг на друга с такой максимальной отдачей, на которую только были способны. У них не оставалось времени на то, чтобы все развивалось так же, как это бывает у обычных пар. Не оставалось времени на свидания, на кино, на рестораны, на поцелуи под светом фонарных столбов, на медленное притирание друг к другу, на компромиссы, на улыбки в губы, на совместные пробуждения и совместные завтраки, на таскание друг у друга одежды, на мечты под звездами, на ссоры по пустякам и примирительный секс, на томные ленивые вечера с пиццей у телевизора, на выбор дурацких штор или любые другие глупости, которые позволены всем остальным. И которых, как Сукуна был уверен, он никогда не хотел – с Мегуми, как выяснилось, он хотел всего. Все развивалось стремительно. Ярко. Как вспышка. Как пламя огня, сжигающее одну за другой данные им секунды, каждую из которых они отчаянно пытались наполнить смыслом. Этого все равно было катастрофически мало.

***

Прошло три дня. И Мегуми вновь пришлось уйти.

***

– Нет, Мегуми. Нет, – припечатывает Сукуна так твердо и жестко, как только может, но и сам слышит, что собственный голос вздрагивает. Черт возьми. Черт. Они никогда не говорили об этом – потому что не о чем здесь говорить. Все и так понятно. Единственно возможные выводы сделаны заочно. О последствиях Мегуми не может не знать – он слишком умен, чтобы упустить такое из виду, но сейчас все равно звучит так, будто решение уже принято. Из-за чего Сукуна ощущает, как ужас его продолжает нарастать, как начинает безумно ломиться в ребра. Потому что… – Ты знаешь, чем это закончится. Я уверен, что знаешь. И я не собираюсь смотреть, как ты умираешь у меня на руках. Иди к черту, Фушигуро, – глухо рычит Сукуна, пытаясь перекрыть накатившей яростью боль, которая топит ему внутренности от одной только мысли. От одного только образа. – Может, с нами будет иначе, – решительно говорит Мегуми, отказываясь отступать – чертов упрямец. Слишком сильный. Слишком смелый. Слишком мало о себе думающий. Сукуна медленно вдыхает. Медленно выдыхает. Пытается разогнать пелену ужаса и ярости, пытается включить рациональную часть своего сознания – в голове немного проясняется. Он ведь прекрасно знает – Мегуми невозможно убедить доводами о том, что это причинит вред ему самому. Зато можно убедить иначе. – Ты наверняка видел статистику. Все, кто пытались остаться в мире своей родственной души, когда должны были уйти – погибали, – как может ровно и спокойно произносит Сукуна, пытаясь опять не сорваться в рык. Пытаясь не сорваться в пропасть и не разбиться в кровавое месиво.

***

Когда Мегуми пришлось уйти во второй раз, Сукуна изучил всю информацию, которая была в свободном доступе – и ту, которой в свободном доступе не было. Использовал все возможные методы, чтобы добраться до каждой ее крупицы. Он хотел быть готов. Готов к тому моменту, когда Мегуми вновь появится перед ним – или когда самого Сукуну перебросит в его мир. Последнего почему-то пока не происходило – но Сукуна надеялся. Надеялся, черт возьми. Пытаться заставить Мегуми остаться с ним силой Сукуна никогда не стал бы – конечно, нет. Но он мог бы предложить. И сам без сомнений остался бы с Мегуми, если бы тот только согласился… Надежда все сильнее обугливалась, все отчетливее отдавала гарью с каждым словом, до которого Сукуна добирался. Он тратил дни. Тратил ночи. Продолжал искать, искать и искать, лихорадочно пытаясь зацепиться хоть за одно слово, которое промелькнет хрупкой возможностью… Возможностей не было. В мир родственной души человека всегда перебрасывало без предупреждения, без его разрешения – но он так же всегда был свободен в любую секунду вернуться обратно. И обязан был вернуться, когда его призрачными цепями потянет обратно – за пять минут до того, как проход полностью закроется. Этому реально сопротивляться. Реально все равно остаться. Но больше проход не открывался и все – абсолютно все – выбравшие этот путь, погибали. Кто-то – сразу, кто-то держался чуть дольше. Исключений до сих пор не было. Сукуна перестал искать.

***

Предложить Мегуми ему было нечего. Потому что смерть, как предложение, не рассматривалась.

***

Видя, что Мегуми все еще не выглядит убежденным и готов продолжить спор, Сукуна все же рычит разочарованно. – А если бы это я был на твоем месте. Если бы я такое предложил. Ты бы согласился? – выплевывает он свой следующий аргумент с ощутимо накатывающим отчаянием. Мегуми тут же, без сомнений на него отзывается. Решимость в его голосе расходится трещинами, идет разломами, и в них забивается ужас – тот самый ужас, который испытывает сам Сукуна. – Конечно, нет! В ответ на это Сукуна показательно хмыкает, игнорируя бьющееся в кадык сердце; вздергивает бровь – в глазах Мегуми медленно появляется понимание. Наконец, черт возьми. Иногда Сукуна ненавидит тот факт, что только для Мегуми всегда открывался проход – ненавидит тот факт, что Мегуми в принципе перед таким выбором оказался. Сукуна мог бы сказать, что удивлен самоубийственному решению, к которому Мегуми в конце концов пришел – но на самом деле нет, ни черта не удивлен. Слишком упрямый. Слишком сильный. Слишком мало о себе думающий. Любви к Мегуми в Сукуне – подреберный океан и еще немного больше. Мегуми всегда находит к нему путь. Почему же Сукуна не может отыскать путь в ответ? Тем не менее, прекрасно зная, каким упрямцем Мегуми может быть, Сукуна все еще не дает себе расслабиться, не дает облегчению хлынуть в вены. Потянувшись вперед, он ласково трется носом о нос Мегуми и глухо говорит ему, не пытаясь скрыть боль в голосе: – Если ты умрешь, Мегуми – я сдохну следом за тобой. Это неизбежно, – когда-то, впервые это осознавав, Сукуна до чертиков такой мысли испугался – теперь страха не осталось. Только данность. Факт. Знание. На этих словах всегда невозмутимый, вечно невпечатленный Мегуми ощутимо вздрагивает – Сукуна успокаивающе проводит кончиками пальцев по его боку, но все равно продолжает. Потому что Мегуми нужно услышать. Потому что Мегуми нужно понять. – Раньше, до тебя, я терпеть не мог эту дрянь. Раньше я хотел, чтобы она исчезла, – и Сукуна указывает на тонкую и кроваво-алую, но ярко пылающую нить между ними. А дальше он больше не контролирует свои слова, не пытается их себе подчинить; дает им свободно литься из подреберья, глядя Мегуми в глаза и пытаясь до него донести. – Но сейчас я сильнее всего боюсь того, что она может исчезнуть. Потому что это будет значить только одно – тебя нет. Нигде больше нет. Но, пока она здесь, пока ярко горит – я знаю, что ты жив. Да, не рядом со мной. Да, где-то там, в другом мире. Но – жив. Дышишь. Смеешься. Пусть не для меня – для кого-то другого. Из-за кого-то другого. Главное, что ты можешь это делать. И пока ты жив, я сам могу дальше существовать. Кое-как тащиться по земле. Продолжая дышать надеждой на то, что однажды мы снова встретимся. Но даже если нет – ладно, пусть. Лучше ты проживешь полноценную жизнь далеко от меня – чем умрешь здесь, рядом со мной. Осознав, сколько всего сказал, как глубоко внутри хранились и копились эти слова, наконец наружу вырвавшиеся; осознав сколько в них искренности, боли и смирения – Сукуна хрипловато обреченно смеется. Потянувшись, чтобы нежно убрать волосы со лба Мегуми, Сукуна думает о том, что может по пальцам пересчитать дни, которые с ним провел. Но этого оказалось достаточно. Более чем достаточно, чтобы Мегуми перевернул весь его мир – и внешний, и внутренний. Поэтому Сукуна ласково скалится и добавляет: – Надо же. Я всегда был эгоцентричной сволочью. Но потом появился ты, чертов Фушигуро Мегуми – и вот, я уже о ком-то другом думаю больше, чем о себе. Страшные вещи ты с людьми творишь. Страшные. Несмотря на то, сколько в этих словах правды, Сукуна пытается говорить насмешливым тоном; пытается говорить как может легкомысленно и с хоть каким-то оттенком веселья, чтобы разрядить тяжелый, душащий их воздух – но Мегуми, кажется, ни черта не весело. Мегуми смотрит глазами, болью убитыми – но все равно теплыми; тоской и нежностью до краев залитыми. У самого Сукуны от вида этих глаз болит – потому что не должны они так смотреть. Этим глазами положены не боль и тоска, а свет и счастье – но именно счастья Сукуна в них видел катастрофически мало. А жизни на то, чтобы заставить счастье поселиться на постоянной основе в радужках Мегуми, им двоим никто не дал. Ни на последнюю дурацкую реплику Сукуны, ни на предыдущие его слова Мегуми не отвечает. Лишь тянется вперед. И отчаянно Сукуну целует.

***

Этот поцелуй – громче всех ответов.

***

Когда Мегуми поцеловал его в первый раз – небо осыпалось звездами и в пустыре за ребрами Сукуны начали зарождаться вселенные. У того поцелуя был привкус начала.

***

Когда Мегуми целует его сейчас. Ночь сгущается мраком и пустотой, а за ребрами Сукуны что-то умирает, оставляя после себя горы пепла.

***

У этого поцелуя привкус прощания.

***

Привкус горький. Больной. Но все равно приносящий толику облегчения. Потому что этот привкус значит – Мегуми наконец прислушался к Сукуне. Мегуми будет жить – там, где Сукуна не сможет до него дотянуться. Но все-таки. Жить.

***

В третий раз Мегуми появился спустя несколько лет. Им досталось два дня. Два сладких, страшных, скоротечных дня, каждую секунду которых Сукуна выжег у себя в подкорке. Выжег каждый взгляд Мегуми, каждый его вздох, каждое касание, каждое слово, каждое выражение лица, каждый взмах ресниц. Те двое суток они не спали – никто из них о сне даже не думал. Из рук друг друга выпустить было страшно. Было страшно выпустить друг друга из поля зрения. Было страшно друг от друга оторваться. Тогда хрупкая, едва тлеющая надежда еще ютилась в грудной клетке Сукуны – может быть, это просто совпадение. Может быть, то, что в первый раз они смогли провести вместе четыре дня, а во второй раз – три, ничего не значит. Может быть…

***

Спустя два дня Мегуми ушел. Истлевшие остатки надежды пропитали ядом легкие.

***

Следующей их встречи. Четвертой. Сегодняшней. Сукуна ждал семь лет.

***

И он понимает, почему Мегуми так сильно хочет остаться.

***

Они оба понимают. В этот раз им достанется лишь один день.

***

А после.

***

Ничто.

***

Остаются считанные часы. И они собираются выжать из них все, что возможно.

***

Они пытаются отобрать у вечности каждую положенную им секунду. Они целуются до искусанных губ и скулящих легких. Они падают друг в друга. Они друг другом дышат. Они отдают и берут больше, чем способны отдать и взять. Когда Мегуми наконец вытаскивает из Сукуны пальцы и медленно входит в него до конца – Сукуна зарывается носом в подушку и выдыхает с наслаждением. А потом он ощущает, как Мегуми упирается ему лбом в затылок. А потом он слышит это – тихое, хриплое. Но твердое и решительное – как и все, что делает в своей жизни Мегуми. Прогоняющее возбужденную дымку из головы Сукуны и заставляющее его застыть. – Я люблю тебя, – шепчет Мегуми, а затем повторяет – и повторяет снова, повторяет еще раз; лихорадочно, но решительно, уверенно. – Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И так уже ощущая себя одуряюще наполненным до краев, Сукуна не знает, как ему найти место для эмоций, рвущих грудную клетку от услышанного. Но место все-таки находится. До сегодняшнего дня Мегуми никогда этих слов не говорил – он в принципе не большой любитель больших и громких фраз. Чаще всего Мегуми говорит на языке поступков. Но сейчас, когда всего три слова, снова и снова повторяемые, оседают на загривке Сукуны и стекают вдоль позвоночника восхитительной, прошибающей до костей дрожью – он ощущает, как тонет. Как сердце срывается в тахикардию, как убивает себя о клетку ребер. Что же Мегуми с ним делает. Что же, черт возьми, делает. И это так глупо. Это всего лишь слова. Сукуна ведь и без того знал – Мегуми и без слов показывал все, что знать ему нужно было. Но в то же время. В то же время… Да, Мегуми – не большой любитель больших и громких фраз, но сейчас он все равно говорит это; и то, как он это говорит. В свет нежности и счастья, зажегшийся в грудной клетке Сукуны, черными каплями падает боль. Падает тоска. Падает страх. Если Мегуми те самые слова произносит. Это значит, что он не уверен, получит ли еще один шанс сказать – что он боится не успеть их сказать. Сукуна понимает. Слишком хорошо понимает. Сам он тоже катастрофически боится не успеть. Вывернувшись, насколько это возможно, Сукуна заводит руку назад и слепо нашаривает голову Мегуми, зарывается пальцами в темные волосы; тянет на себя, находит его губы своими и с отчаянной лаской целует. А затем чуть подается вперед – и тут же назад, насаживаясь на член Мегуми. Ощущая отчаянную потребность в Мегуми – в себе. Вокруг себя. Везде.

***

Впервые Сукуна сказал ему это, когда Мегуми появился перед ним во второй раз. В первую же секунду, когда увидел его глаза – самые прекрасные, самые разрушительные глаза. – Я люблю тебя. За год Сукуна прошел все стадии от отрицания до принятия и жалел, жалел, жалел обо всем, что не сделал – но сделать мог. Эти слова были одним из первых пунктов в списке. Самым первым, на самом деле. Когда Мегуми ничего не ответил, продолжая стоять и смотреть нечитаемым взглядом – Сукуна успел решить, что зря это сказал. Что Мегуми эти слова не нужны… …а в следующую секунду Мегуми уже его целовал.

***

И за ребрами не переставали рождаться вселенные.

***

Они продолжают целоваться, пока Мегуми входит в него медленно, глубоко и мощно, так, что Сукуна ощущает его каждой клеткой тела; так, что Сукуне кажется – Мегуми добрался до самых мрачных уголков внутри него; так, что Сукуне кажется – без Мегуми внутри себя ему уже не жить. Сукуне не кажется. Сукуна это знает. Целоваться они все никак не могут перестать – шея начинает затекать, но Сукуна едва это замечает, все еще отказываясь губы Мегуми отпускать. Когда же сам Мегуми поцелуй разрывает и отстраняется, когда выходит из него – Сукуна недовольно взрыкивает и от ощущения пустоты, и от того, как вдруг становится необъяснимо холодно посреди знойного лета. Но Мегуми только переворачивает его. Закидывает его ноги на свои бедра. Снова входит. Наклоняется и целует. Да. Так гораздо лучше. Кажется оскорбительным называть то, что сейчас происходит, сексом. Сцепив лодыжки за спиной Мегуми, Сукуна наслаждается его медленными и глубокими толчками, насаживаясь в такт – и не пытаясь ускорить или поторопить. Сукуне кажется, Мегуми вручил ему в руки звезды, Луну и Солнце, вручил ключи от всех дворцов и всех сокровищниц, всех вселенных. Сукуне кажется – Мегуми вручил ему свое сердце. И это несравненно дороже всего остального, вместе взятого. Сукуне кажется – Сукуна уверен, – он сам вручил свое сердце Мегуми еще в ту секунду, когда впервые увидел его, хмурого, немного растерянного и убивающе красивого. И Сукуна ни о чем не жалеет. Ни о чем не жалеет, даже если знает, к чему все идет. Ни о чем не жалеет, даже если то, что происходит сейчас – заставляет тоску и обреченность идти бок о бок с наслаждением. Ни о чем не жалеет и хочет раствориться в мгновении, пока оно у него есть. Хочет позволить себе обманываться – представить, что может остаться здесь навсегда. Что завтра никогда не наступит. Что Мегуми никогда не придется уйти. Сукуна хочет. Для разрухи будет бесконечность жизни после – а сейчас… Сейчас Сукуна действительно представляет, не давая реальности разрушить для него эти секунды; не давая выстилающемуся на месте вселенных пеплу себе удушить. Представляет, упиваясь ощущением Мегуми в себе, упиваясь иллюзией того, что они – одно неделимое целое. Слишком глубоко проросли друг в друге. Восхитительно слишком. Ни бог. Ни дьявол. Ни дрянь вселенная не смогут разлучить. Сукуна верит – разрешая себе забыть о том, насколько эта вера фальшива. Разрешая себе счастье в эти секунды. А затем Сукуна кончает. Сукуна падает. Кончающий следом Мегуми держит его. Пока еще может держать.

***

– Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю.

***

– Мне пора, – сипит Мегуми спустя сутки после своего появления, когда отведенное им время подходит к концу. Сукуна замирает. Глубоко вдыхает. Проводит кончиками пальцев по следам, багровеющим на шее Мегуми – зная, что его собственное тело тоже усеяно такими следами. Зная, что все следующие недели будет за них цепляться, с болью и злостью отпуская каждый. Они не потратили ни секунды просто так. Они не сомкнули глаз. Они не отрывали друг от друга взглядов, рук, губ. И этого все еще так мало. Этого все еще так недостаточно. В лучшем мире сегодняшняя, для них длившаяся сутки ночь, была бы лишь одной в чреде многих, вместе проведенных – но они не в лучшем мире. Понимать, что должен отпустить – и действительно отпустить, это совершенно разные вещи. Но других вариантов все равно нет. Сукуна не лгал – лучше пусть Мегуми живет в недоступном ему самому мире, чем не живет вообще. Но это происходит слишком быстро. Слишком резко. Неужели, уже прошли сутки? Ведь кажется, только что, какую-то секунду назад Сукуна оторвал взгляд от ноутбука, чтобы встретиться взглядом с глазами Мегуми. Он не готов. Он не… …можно ли к такому вообще быть готовым? Но сейчас нет времени для боли, для тоски, для ярости. Это все будет потом. Потом. Потому что сейчас Мегуми совсем не нужны лишние поводы для сомнений – учитывая, что еще считанные часы назад он был готов остаться здесь. Наплевав на то, что такое будет стоить ему жизни. Сукуна глубоко вдыхает. И упирается лбом в лоб Мегуми. – Я всегда буду ждать, Мегуми. Всегда, – сломленно хрипит Сукуна с абсолютной уверенностью, которой никогда раньше не ощущал. Никогда – до Мегуми. Потому что Мегуми стоит того, чтобы ждать его вечность. Стоит того, чтобы лелеять слабый огарок надежды, который, как Сукуна с удивлением осознает, все еще тлеет внутри него – даже если все кричит против этой надежды. – Да. Да, я тоже. Отыщи путь ко мне, Сукуна – и я буду там, по ту сторону, – так же сломленно хрипит Мегуми в ответ. Радужки Мегуми блестят – в углах глаз Сукуны жжет. У их поцелуя привкус соли. И прощания.

***

А потом Мегуми исчезает. Сукуна воет так, что сдирает себе глотку в кровь.