Дома

Дверь хлопает и за ней скрываются три человека, оставляя Татищева с Костей наедине. И, казалось бы, ничего страшного, он просто остался на едине с лучшим другом. Да, с лучшим другом, в которого он влюблён и которому придётся сейчас в этом признаться. По началу ничего не происходит. Они просто убираются, изредка перекидываясь фразами, но с каждой минутой оба понимают, что молча, они лишь отсрочивают тот момент. Момент, который должен стать решающим, переломным, и у каждого свои мысли по этому поводу, но в одном они сходятся: на взаимность можно и не надеяться. — Я сейчас, — лишь бросил Юра, прежде чем выйти на балкон и закурить. Он чувствовал слишком острую потребность в никотине, чтобы хоть чуть-чуть успокоить и без того шалящие нервы. Куря, Татищев пытался хоть как-то морально подготовиться к признанию, но мысли путались, а разум, казалось совсем утратил способность думать. «Так. Ну, это же Костя. Он не будет смеяться. Он поймёт. Я надеюсь…» — единственное членораздельное, что смог разобрать из своего урагана в голове он. — Юр, ты сейчас замёрзнешь и заболеешь, — слышится громкий голос из квартиры, — заходи обратно, давай. И Челябинск не смеет сопротивляться его словам и выбрасывая окурок, уходит с балкона. — Слушай, Кость, — после примерно минутной паузы, сев за стол, сказал Юра, — есть разговор. — Да, мне тоже надо тебе кое-что сказать, — Уралов сильно нервничал, его плечи были напряжены, а двухцветные брови сведены к переносице, — Но ты говори первым. — Ладно. В общем, тут такое дело, — растягивая слова, начал Татищев, — Я тебя люблю. — выпалил он на одном дыхании и зажмурился до цветных узоров перед глазами. — Что? — удивлённо захлопал глазами старший. — Я. Тебя. Люблю. — Челябинск повторил и даже приоткрыл глаза, но смотрел ровно в пол и ни в коем случае не поднимал глаз. Костя несколько секунд просто стоял, прибывая в полном шоке, пытаясь понять — это сон или всё же реальность, но затем тут же подошёл к нему и взял его лицо в свои тёплые руки, заставляя посмотреть на себя. — Я тебя тоже, — с безумной лаской и любовью произнёс Екатеринбург, поглаживая щёки парня большими пальцами. Юра не верил своим глазам, ушам и прочему, но уже плевать. Он подался вперёд и накрыл губы Уралова своими и зарылся рукой ему в волосы. Тот, не ожидав подобного сначала удивлённо промычал, но затем расслабился и углубил поцелуй, вкладывая в него все свои чувства, накопившиеся за два долгих века. Костя отстраняется первым, давая обоим сделать вдох и сгребает Татищева в объятья, крепко прижимая к своей груди. — Эй-эй, полегче, медведь, задавишь ведь, — смеётся тот, похлопывая город бесов по спине. И так, урвав ещё парочку поцелуев они и засыпают. На диване, в гостиной и в тёплых объятьях друг друга.

***

— Так, а кто первым-то признался в итоге? — допытывала ребят Аня. — Я понять не могу, зачем тебе это? — выгнул бровь Челябинск. — Надо, Юра. Надо. — настойчиво продолжала она. — Ну, я, — пожал плечами Татищев. — Ха! А я говорила! — чуть подпрыгнула со стула она и тут же принялась искать что-то в телефоне. — Ало, Саш, — поднесла Пермь телефон к уху, — помнишь, мы сорок лет назад спорили? Ну так вот…