Grand Jete en Tournant

      Угловатая детская фигурка со спортивной сумкой через плечо наперевес уже давно не удивляла завсегдатаев стриптиз-клуба. Хоть было ей лет одиннадцать, не больше. Многие предпочитали прийти и расслабиться в доступной выпивке, немудрёных танцевальных движениях танцовщиц, громкой безвкусной музыке, запахах дыма и приторных духов, а не задаваться вопросами, что не так с девчонкой и какого она тут шастает. Да и один клуб на весь городок: если уж стычки бывали между перебравшими алкоголя, то разрешались относительно мирным путём, ведь где еще потом скоротать время? Не на морозе же. И не приведи господи — дома. Так что ну её, девчонку странную.       Но Юлька не шастала. Первые разы даже глаза прикрывала и жмурилась смешно, натыкаясь на столы и обшаривая пространство вокруг себя рукой. Забавляла бармена и официанток — уж они-то знали, чего она здесь забыла. — Ну и правильно, нечего глазеть, — говорил ей Потоцкий по трезвяку, по-отечески твердо и решительно уводил из общего зала и направлял в танцевальную комнату, на тренировку. — Смотри-и, смотри-и как не надо, а то сама такой станешь, — хрипел от смеха и пьяных слёз, если надирался еще до вечернего времени, хоть и уговор был — тренировки не пропускать, ни в какую! Трепло.       Но Юлька и тогда шла в танцзал, занималась сама, по памяти. Без препода было не так эффективно, но всяко лучше, чем дать себе задеревенеть. Да и нравилось ей, это она поняла почти сразу — чувствовать себя: как работает каждая связка, как отзывается болью, напряжением и приятной усталостью тело во время и после каждой тренировки. А затем собирала свою сумку и плелась домой, качая головой и гундося под нос, что Потоцкий будет жаловаться потом: «то не успели разучить», «сё не успели станцевать», «а вот в Большом нам бы такого не простили». Нам, ага, как же! — мысленно огрызалась Ольха, но каждый раз вечером возвращалась после школы не домой, а в клуб, где работал горе-преподаватель.       В удачные дни с неё семь потов сходило на тренировке, он учил-показывал, Юлька не жаловалась. До сих пор помнила как на первом занятии поставил у станка и силой выставил стопы в нужном положении. Пока она визжала на весь зал то ли от испуга, то ли от боли, ничуть не смутился и пробормотал:       — Вот это — называется первая позиция! Смотри и запоминай. И продолжил, как ни в чем ни бывало, объяснять, рассказывать, зачем это нужно довести до автоматизма.       Иногда к ним на занятия приходила Марина. Садилась на скамью в дальнем конце зала, опиралась подбородком на правую руку и так застывала безмолвно. Мимолетными взглядами Ольха выхватывала из кружащегося перед глазами пространства внимание этой женщины, ей казалось будто та даже улыбалась, глядя на танцы. Или плакала и улыбалась одновременно? Наверное, виной тому было освещение в зале.       Марина с ней никогда не заговаривала, не давала никаких советов, просто — смотрела. Жадно впитывала балетные па, кусала губы, а потом уходила в гримерку — краситься на свою танцевальную смену. Или домой. Это бесило и раздражало. Хотелось пару раз выкрикнуть: на-ка выкуси, я уже умею, а ты нет! Смотри, смотри, тебе никогда вот так не станцевать. Ишь, уставилась, завистливая!       Однажды Юлька увидела Марину в прокуренном зале на шесте и от неожиданности, вместо того чтоб привычно зажмуриться, раскрыла глаза пошире: ого, ничего себе — шпагат! Гибкое, спортивное тело, такие сложные движения с такой лёгкостью, словно ничего не стоят. Раздражение её улетучилось, и злость прошла. Ну приходит, ну смотрит, ладно. Сама-то во как умеет. С тех пор Ольхе отчаянно хотелось, чтобы Марина сказала хоть слово во время тренировки. Но та продолжала сидеть в своей излюбленной позе и молчать. Тогда Юлька начала танцевать ещё прилежнее — для неё.       А потом настал тот самый удивительный момент, когда Юльке, вечно считавшей себя зверёнышем, чуть ли не найдёнышем в семье — родители, сложившись деньгами напополам с Потоцким — купили коробку, перевязанную атласной лентой. Краси-и-вая, такую даже на праздники не дарили раньше!       — Заслужила, — коротко сказал Потоцкий, протягивая коробку после тренировки.       У Юли перехватило дыхание.       Она взяла её обеими руками — испуганно, от неожиданности. Лента чуть шуршала под пальцами. Даже картон пах по-особенному — чем-то сладким, торжественным.       Марина встала со скамьи, приблизилась и наконец улыбнулась ей уголком губ.       — Открывай.       Юля кивнула и потянула за ленту. Под крышкой лежала тонкая белая бумага, а в ней — пуанты. Светло-пудровые, из гладкого атласа, который мягко переливался жемчужным отливом при каждом движении пальцев. Ольха смотрела на них зачарованно, приоткрыв рот, и мир вокруг будто стих. Сердце колотилось в горле. Ей казалось невозможным, что такие красивые вещи вообще можно надевать на ноги, касаться пола, стирать их в пыль. Она осторожно провела пальцем по жёсткому носку. Твёрдый, прям таки деревянный! От них пахло совсем новёхонькой обувью. Это тебе не туфли на вырост!       Юля всё ещё не могла отвести глаз от атласного блеска, когда Марина вдруг совершенно буднично выхватила одну пуанту за ленту из коробки, повертела в пальцах, а затем согнула её двумя руками и в подошве раздался хруст. Марина наклонилась и несколько раз резко ударила жёсткой коробочкой об пол, подняв пыль.       Юлька от обиды чуть не совершила на неё бросок кобры:       — Э, ты чё делаешь?! Больная! Дай сюда!       — Ломаю, — совершенно спокойно ответила Марина, отпихивая её руки. — Или ты их сломаешь, или они тебя. И ты тогда вообще на них стоять не сможешь. Смотри, — она бросила пуанту на паркет и наступила сверху всей тяжестью, медленно перекатывая стопу. Жёсткая подошва снова хрустнула.       У Ольхи аж глаза на лоб полезли от такого вероломства. Новые! Совсем новые! И их калечат у неё на глазах! Больная, на всю голову больная!       Но нападать больше не осмеливалась.       А Марина уже снова подняла пуанту и принялась разминать пальцами коробочку.       — Новые пуанты всегда деревянные. Ты должна подогнать их под себя, — продолжала дальше пояснять, не обращая внимания на заблестевшие в Юлькиных глазах злые слёзы.       Она согнула стельку в месте подъёма, потом снова легко ударила носком об пол, проверяя жёсткость.       — У каждой балерины свои привычки. Кто-то молотком их бьёт. Кто-то дверью прижимает. Кто-то об пол или батарею. Но смысл один — разломать и смягчить. Иначе танцевать в них невозможно. Давай, давай, бери вторую и делай как я.       После они уселись на паркет и Марина достала из сумки набор ниток и иголку. Показала, как пришивают резинку, чтобы пятка не слетала во время подъёма, как обжигают края лент спичкой, чтобы ткань не распускалась, рассказала как натирают носок канифолью для сцепления с полом. Но лучше — прошивают по кругу нитками, не жалея атласную ткань. Чтобы потом — Марина поставила обшитую пуанту носком на пол — и та осталась стоять на месте, не покачнувшись — случилась магия.       Время не шло — летело.       Чем ближе был день отъезда в столицу на отбор в балетную академию, тем сварливее и и резче становился Потоцкий. Один раз во время тренировки даже шлепнул по ноге так, что остался синяк, чего раньше не бывало. Ольха стерпела: еще разозлится сейчас, и никуда не поедут. А у неё-то денег нет! И у мамы с папой тоже…       В день отъезда Потоцкий сиплым голосом по мобилке сообщил, что приболел, и поездку на пару дней-недель отложить придется. Времени у них, мол, вагон, ещё успеют. У него ж — связи, знакомства, во втором туре всё сразу и покажет Юля, чему научил. Два раза переживать не придётся.       Юлька сцепила зубы и терпеливо ждала: знала она эти его «приболел», что за ними кроется! Но самой на отбор в академию податься — не на что, страшно, да и никто ведь не ждёт там, с распростёртыми объятиями. Как бы там ни было — именно её учитель был единственным билетом в мир настоящего балета. Тут и ума много не надо, чтоб понять. А вдруг на неё такую — никто не глянет из столичных преподавателей? Носы свои скривят, рожи скорчат, и езжай, чего припёрлась. Нет уж, лучше с таким тылом, чем без него.       Но Потоцкий не звонил — Ольха хмурилась всё больше. Наконец не выдержала, в крайний срок собрала свои вещи в сумку и отправилась прямиком в клуб, с твёрдым намерением уехать оттуда с Потоцким, и сесть на поезд.       Её встретили привычные огни, задымленный зал, пряное амбре пота и алкоголя, приглушенные беседы за столиками и танцовщицы в разгаре танца. В этот раз ей даже жмуриться не пришлось — так она переполнилась решительностью и злобой, что ничего перед собой не видела, кроме цели. Кивнув официанту, что проходил мимо с подносом, она поволокла тяжеленную сумку в гримерку, к стриптизершам. Где и застала своего нерадивого учителя.       Потоцкий развалился на потертом кожаном диване, и с опухшим запойным лицом втирал Марине своё эстетическое видение:       — Я тебя прошу, переодень ты трусы. Это же такая безвкусица. Ну не позорь ты меня!       Марине сидела на стуле, напротив него, ссутулившись. В боевом раскрасе, в трусах и лифчике с яркими призывными кружевами, в черных чулках и туфлях на сумасшедшем высоком каблуке. Казалась она Юле как никогда безобразной: сгорбившаяся, от безысходности, и даже кожа на плоском животе сложилась в непривлекательную, безобразную складку; слишком густо накрашенные ресницы, слишком яркие тени…       — Что ты сидишь? Смени. Надень другое. Это никуда не годится! Позорище. Ничего без меня не можете, даже трусы себе нормальные для выступления подобрать! Как же я от вас всех устал…       — А пить неделю, не просыхая — вы не устали? — Марина взглянула на него с такой болью и тоской, что лицо её исказилось до неузнаваемости.       — А с вами тут не запьешь, — огрызнулся Потоцкий, — вам же всё безразлично. Искусство или пошлятина, какая разница, да? Лишь бы деньги исправно платили, — он остервенело вытер глаза. — Смени трусы, Марина. Смотреть невозможно, — почти с мольбой в голосе попросил старый балетный учитель и разрыдался пьяными слезами.       — Так мы поедем или не поедем? Деньги на билеты есть? — не выдержала Юлька, всё-таки подала голос. Отчаянно уцепилась в ремень сумки, боясь услышать то самое «нет» что перечеркнет все её старания и труды, разобьет все надежды вдребезги.       — О, пожалуйста! — шмыгнул носом и ударил театрально ладонью по колену Потоцкий, даже не глядя на Юлю. — Продукт своего времени. Деньги. Жрачка. Шмотки. Телевизор. Жрачка. Шмотки. Деньги. Деньги! Да вы же не люди, вы же потребители. Скоро погрязнете окончательно в этом дерьме, и будете в нем барахтаться, пока не задохнетесь. Ха-ха-ха! А ты что, в столицу собралась, да? — он осклабился, и опухшее лицо с красными глазами-щелками наконец повернулось к Юле. — Не поедешь никуда. Здесь сиди. Тут твоё место, поняла?       — Трепло! — Ольха с разочарованием и обидой выплюнула единственное понятное ей слово в лицо учителю.       — Вон пошла, — переменился в лице Потоцкий, словно не он только что поносил тут всех. — Пошла, сказал! Чтоб я тебя здесь больше не видел.       Ну уж нет! Не так они договаривались! Юлька в отчаянии чуть не швырнула в него увесистой сумкой, так, дернулась от бессилия. Хотелось, чтоб прилетело ему так больно, чтоб аж крякнула эта исказившаяся до безобразия морда.       Потоцкий решительно поднялся с места, шатаясь.       — Ты на кого тут… блоха в прыжке, я тя щас за шкирку выволоку… Ох-х…       Внезапно подоспевшая Марина дернула нетрезвого за ту самую шкирку, которой он Юльке грозился, и осадила его обратно на диван.       — Сядьте уже, хватит, — а затем, поворачиваясь к Юльке добавила, — сейчас девочки танец закончат, отволочем его под холодный душ, в чувство приведем. Такси вызову, поедете. Ты его не бойся, ум прояснится — он тебя не обидит. Это со страху напился, что не выйдет ничего. Адрес академии тоже найду, запишешь.       — У меня — денег нет, — буркнула Юля, с презрением глядя на жалкую копию всегда собранного и строгого на занятиях Потоцкого. Тот словно медуза, выброшенная на берег, растекся по дивану. Сомневалась она, что его можно привести в чувство.       — Дерьмо, дерьмо, какое же вокруг дерьмо! Задыхаюсь, не могу больше, не могу, — всё приговаривал, бормотал свой пьяный бред и снова утирался слюнями и соплями. Смеясь и плача, плача и смеясь. Аж до икоты.       Марина слов на ветер не бросала — быстро организовала танцовщиц, оттеснив Юльку в сторону. Она только и слышала их возгласы «тяжелый, сволочь», «да не брыкайтесь, вы, Виктор Иваныч», «ну всё, всё, зато полегчает». Потом её отвели в бар и накормили, в дорогу. Спустя час — отпоили крепким чаем и самого Потоцкого.       До такси шел на своих ногах, хоть и опирался на Марину, что гнулась под его весом, и казалось что тонкие высоченные шпильки её сейчас треснут под этим грузом. Засунули они его на заднее сидение, сумку спортивную с вещами — туда же. Марина протянула Ольхе деньги и задержала пальцы на её ладони:       — Только всё сразу не трать. Постельное купишь себе в поезде, и выспись обязательно, перед отбором. Ему на опохмелиться не давай, а то опять затянется и ничем не поможет. Ну и на первое время тебе хватит, там посмотришь.       — Угу, — только и смогла выдать Юлька, чувствуя как к горлу подкатывает ком. Ей захотелось обнять Марину, прижаться по-детски щекой к плечу, но…       — Всё, езжайте, — потрепала та её по волосам, — и… пообещай мне, пожалуйста одну вещь. Никогда, слышишь, никогда сюда больше не возвращайся.       Дверца хлопнула, разрезая юлину жизнь на две части. Колеса вжались в асфальт, разбрызгивая талую грязную воду из луж.       Марина провожала взглядом такси, зябко кутаясь в красный латексный плащ и балансируя на своих стриптизерских шпильках.