О неизбежности боли и нежности

      Я не думаю, милая, что когда-нибудь расскажу тебе об этом. Ты же так любишь песни о любви — одной-единственной, крепкой и на всю жизнь. Ты любишь сказки, где люди преодолевают леса и реки, и даже море от края до края могли бы преодолеть — всё, чтобы найти того самого. Ты твёрдо знаешь, что угадаешь с первого взгляда, когда придёт срок. Уже начинаешь спрашивать: «Мама, мама, ну я же скоро вырасту и влюблюсь в него?».       Я… Я не знаю. Плохая тут из меня советчица. И сейчас-то не считаю себя умной, а тогда я и вовсе была маленькой, глупой и беспомощной. Запутавшейся совсем.       Понимаешь, я влюбилась не в него, а в них. Полюбила двоих глупых мальчиков.       Они были разными, очень. И любила я их, наверно, по-разному. Одного — крепче, а другого — нежнее. Но и то, и то было для меня очень важно.       Одного из них ты знаешь, милая. У тебя его смуглая кожа, его тёмные жёсткие волосы, его нежные карие глаза. Ты также хмуришь брови в минуты, когда серьёзна, и каждый раз моё сердце замирает.       Всё было не зря, верно? Даже если глупо, смешно и иногда чуточку больно.       Но я отвлеклась.       Так вот, второй мальчик был совсем не похож на того, которого ты знаешь. Яркий, светлый — глазам становилось больно. Золотые волосы — как лучи предзакатного солнца. Глаза — зелёные, как мох, что вырастает в трещинах крепостной стены. Таким я его и помню.       Мы заговорили-то в первый раз за неделю до того случая. Но я уже смотрела ему в рот и всему-всему верила. Понимаешь, я тогда была трусихой. Но пугали меня не грозы, не злые собаки и не тёмные винтовые лестницы. Больше всего я боялась шёпотков за спиной. Косых взглядов сверстниц, неодобрительных — старших. Боялась даже возможности того, что могу кому-то не нравиться. А он… А он над таким смеялся.       — Да меня все ненавидят, — говорил он с улыбкой. Нет, усмешкой — такое горькое-ядовитое улыбкой не называют. — Ну и пусть. Я их тоже терпеть не могу.       Его я тоже немного побаивалась, честно говоря. Злых слов, громкого, ненастоящего смеха. Хотя звучало это не только пугающе, но ещё и… одиноко? Я знала толк в одиночестве. Меня никто не ненавидел — ещё бы, я же так старалась — но мало кто и любил. Поэтому мальчика этого мне было жалко. Немного, самую чуточку (вот бы он разозлился, если бы узнал). В остальном же я им беззаветно восхищалась.       И, когда он решил выскользнуть из замка на закате — не знаю, похвастаться ему перед кем-то захотелось, или просто видом полюбоваться — я выскользнула за ним. За день до этого он рассказывал мне, как это просто, и что всего лишь надо знать, когда святая сестра, присматривающая за нами, уходит молиться. А я слушала. Я его очень хорошо слушала, каждое слово ловила.       Он улыбнулся, когда меня заметил. Криво так, на одну сторону, будто и видеть вовсе не хотел.       — Заче-ем же вы здесь, миледи? — протянул он тем тоном, от которого я вздрагивала. Потому что потом мальчишки обычно начинают дразниться. Довольно жестоко. Но он мне жестоким не казался.       — Да так, — промямлила я.       — Ну раз так, так и идите отсюда, — хмыкнул он, отворачиваясь от меня. Руки его нервно ковыряли мох на замковой стене. Зелёный-зелёный, как его глаза. И волосы так красиво горели, подсвеченные закатным солнцем.       Я всё не понимала, что пришёл он туда, видимо, не просто так. От грусти скрывался, от обиды или от какой ещё своей беды. А я, дурочка, смотрела во все глаза, но мало что видела.       — Ну что смотришь? — рассердился он, сбиваясь на не совсем подобающий тон, будто разговаривал с глупой младшей сестрой. Оторванный от стены кусок мха он рвал на мелкие клочки. — Представления только в ярмарочные дни даём!       То, как неожиданно он мог разозлиться, меня тоже немного пугало. Настолько, что я всё не могла придумать ответ. Не настолько, чтобы убежать.       — Ла-адно, смотри, — фыркнул он. И засунул в рот всю моховую труху, что была в горсти. Проглотил и не поморщился.       Может, он думал, что мне станет противно? Что я завизжу, убегу и наконец отцеплюсь от него? Но я сделала противоположное. Я, как зачарованная, подошла к стене, тоже отковыряла кусок мха и положила в рот.       Вот ещё почему я этого тебе не расскажу. Потому что я уверена, что все мои заверения про ужасный вкус мха, про то, что я долго давилась им, а откашливалась ещё дольше, ты пропустишь мимо ушей, и захочешь тоже попробовать.       Он был рядом — громко смеялся пополам с извинениями, хлопал меня по спине (вот уж скандал был бы, если бы увидели). Я, наверное, должна была разозлиться. Но вместо этого в груди моей уже был отголосок иного чувства — «Какой же он дурак, и как же сильно я его люблю».       Я, может, и дурочка, что всё это упустила. А может, не совсем и дурочка. Понимаешь, я всегда чувствовала, что он для меня слишком хорош. Смотрела на него снизу вверх, училась у него плохому… только ли? Всё-таки, пока я тянулась к нему, не рассчитывая дотянуться, я смогла стать выше. И чуть-чуть храбрее. Пожалуй, я ему благодарна.       Глупое-глупое драгоценное воспоминание. Глупый мальчишка и глупая девочка. И зелёный влажный мох на замковой стене.