О неизбежности боли и нежности

      С детства я бьюсь о закрытую дверь.       Не-а, не ослышались. Всё я правильно сказал. Не стучусь — деликатно, костяшками пальцев, не барабаню кулаками, даже не отбиваю о неё пятки. Бьюсь — с разбега, локтями, коленями, всем телом.       Головой, ага. Потому таким дураком и вырос.       Ладно, ладно, об-ма-нул. Или нет, присочинил я, вот что. Это всё красивый поэтический образ. Мысленно я, может, о дверь и бился. А на самом деле — трусливо пыхтел за ней.       Дверь-то была ничего себе. Железом обитая, выпирала заклёпками. На такую с тараном идти надо и с многотысячной армией. Перед такой и оробеть не стыдно.       Но мне стыдно. Я же не столько перед дверью робел, сколько перед дедушкой. До дрожи в коленках и блестящих глазах. Кто их знает, почему блестящих. Точно не потому, что на мокром месте.       Я вот сейчас вспоминаю — и никак не пойму. Он же даже руку на меня ни разу не поднял. Ладно, один раз поднял — но я такое потом устроил! А обычно пороли меня другие. Сейчас-сейчас, будет вам почтенный глава семейства Гарриэт по родовому замку за внуком с розгой гоняться. Ждите ярмарочной недели.       Чего бояться-то, Вен, если тебя не бьют? Чего до сих пор — хоть ты и старательно скрываешь - бояться?       Пронзительного взгляда холодных светло-голубых глаз? (почему, почему, у меня же глаза зелёные, и у папы с дядей, и у братьев родного-двоюродных) Тяжёлой руки на плече? Голоса, тяжелее руки, твёрже этой проклятой двери? «Встань прямо, за свои поступки нужно отвечать. Говори. Чётче говори, я не слышу. Что глаза прячешь? Поплачь мне тут ещё, хуже девки. Да даже тётка твоя…» Ух. Только представлю — пробирает.       Казалось, он так мучил меня часами. Оказывалось — с десяток минут. А потом дверь закрывалась за мной, и я был так рад, так рад, что всё кончилось. А через пару дней вновь мялся за ней с ноги на ногу.       Потому что это были самые долгие, самые близкие его со мной разговоры. Потому что по другую сторону двери меня хвалили, ругали, пороли другие. А ему об этом от-чи-ты-ва-лись. Обидно, ужасно обидно. Когда-то — так давно, что неправда, когда-то — да меньше года назад, он сам спрашивал меня. «Ну, что на этой неделе вытворил? Как успехи?». И от жути не замирало сердце, потому что он усмехался куда-то в бороду. Еле заметно, но по-доброму. Для него — даже слишком по-доброму.       А теперь не спрашивает, потому что знает, решил для себя — успехов нет. И не будет. Даже пороть бесполезно, на самом-то деле. Раньше надо было.       Это так мило — то, что меня списали со счетов в неполные одиннадцать лет.       Но я не сдавался. Я бился. Сами уже знаете — головой об дверь.       Я хотел бы его ненавидеть. Злился, клялся себе, что когда я вырасту, у меня вовсе никакой двери не будет. Заходите, забегайте кто хотите. Пускай шумно — я люблю шум. Пускай помешаете — я только рад буду отвлечься от скучных взрослых бумажек на столе и с вами поиграть.       Ах да, у меня же не будет важных взрослых бумажек, я же в канаве сдохну. Позорный позор семьи.       Неужели это я когда-то был его гордостью? Неужели меня, такого маленького, что я бы эту дверь открыть не смог при всём желании, вносили за неё на руках? Сажали на колени и рассказывали о кровавых битвах, о благородных предках, о наших обширных владениях? Неужели это мне говорили: «Ты мой, и всё будет твоё?».       Как же я хочу его ненавидеть. С каждым годом всё лучше и лучше получается.       Вот бы ещё не ненавидеть за это себя.