О неизбежности боли и нежности

      Сьюзан Гарриэт как всегда не очень довольна жизнью. Нет, а скажите, кто ей вообще доволен? Только всякие тронутые, вроде её братца. Но ему-то легко — он приболел слегка и остался дома. В горле, видите ли, шкрябает, но по дому скачет — будь здоров. Впрочем, скачет он даже при температуре под сорок.       Да и правильно, наверное, он в школу сегодня не пошёл, а то совсем бы разболелся. Погода отвратительная — льёт дождь, ещё и холодно. Сьюзан успевает проклясть всё на свете раз двести — про себя, потому что рядом по лужам скачет Питер в красных резиновых сапожках.       Ага, ей пришлось забирать младшего из школы. Клятые родители-вредители, клятый Карриаша. Она очень надеется, что дома он не попадётся ей на глаза. Потому что она сорвётся примерно секунды через две.       Но дома на Карриана она наталкивается очень быстро. Сразу после того, как они с Питером раздеваются в прихожей, и идут на кухню, чтобы выпить чаю. Карриан уже сидит там за столом в старой кошмарной футболке «Любимый Рианнар» и растянутых домашних штанах. Вид у него мечтательный и дурацкий. С таким он пишет плохие стихи о прекрасных дамах — а на самом деле стремается с девушками даже разговаривать, уж Сьюзан-то знает.       — О, — вскидывается Карриан. — Это вы уже. А я тут чайник как раз поставил.       Сердце Сьюзан чуток смягчается. Срыв отменяется — или временно откладывается, тут уж как получится.       Но братья старательно изображают из себя приличных мальчиков — Карриаша даже оттаскивает её рюкзак в комнату, а Питски сидит спокойно, пьёт чай и наконец перестаёт напевать заевшую детскую песенку. Сьюзан всё ещё не довольна жизнью, но немного приближается к этому понятию.       Карриан возвращается, шлёпая по полу босыми ногами (а ещё больной, ага). Чай себе не наливает, просто садится за стол, вытаскивает из кармана штанов белый бумажный конверт и вздыхает. Это не тяжёлый вздох, но и не вздох удовлетворения. Это вдох выражает некую отвратительную эмоцию, которую Сьюзан бы описала так: «романтика жива, потому что я сделал ей искусственное дыхание рот-в-рот».       О нет. Нет-нет-нет. Только не любовное письмо. Каждый день с Карриашей и так цирк, а тут уж начнётся клоунский конец света.       Сьюзан медленно отпивает чая. Делает невозмутимое лицо. Спрашивает самым безразличным тоном на какой способна:       — Чего это у тебя?       — Письмо, — очевидно отвечает Карриаша, и по его лицу расползается крайне идиотская улыбка.       — От кого, от кого? — оживляется Питер, подскакивая на стуле.       Карриан многозначительно кашляет, и разворачивает к ним конверт лицевой стороной.       У Сьюзан отлегает от сердца. На конверте нет ни марки, ни штемпеля, ни обратного адреса. На конверте просто написано «Карриану Гарриэту», причём таким косожопым почерком, что сразу становится ясно — это не любовное письмо. Сьюзан знает, как изящно пишет Петре — староста Каррианового класса.       — У-у-у, загадочно! — заявляет Питер после того, как этот конверт едва ли не обнюхивает. — А вдруг, а вдруг, это загадочное письмо с загадочной просьбой о помощи, потому что произошло загадочное убийство, и…       — Или это приглашение вступить в профсоюз клоунов, — язвит Сьюзан. Питски что-что слишком любит слово «загадочный». И смотреть вместе с мамой детективы.       Карриаша осуждающе смотрит на неё глазами раненого оленя. Не то чтобы на Сьюзан это действовало, но она спрашивает уже нормальным тоном:       — Так что там?       — А, — в голосе Карриана разливается нежность того самого йогурта из рекламы. — Я ещё не открывал.       — Почему? — хором возмущаются Питер и Сьюзан.       — Понима-аете, — тянет Карриан, трепетно касаясь заклеенного конверта. — Это же так, ну, загадочно. Письмо неизвестно от кого. Там может быть любовное письмо, а может быть яд, а может быть приглашение в профсоюз клоунов. Оно полно возможностей, пока я его не открою, понимаете?       Сьюзан не понимает. Сьюзан просто знает, что Карриан — тронутый, пусть и не в самом плохом смысле.       — Питски, — командует она, и хватает старшего брата поперёк туловища. Питер живо отнимает у него конверт, отбегает на безопасное расстояние, и потрошит письмо под отчаянные крики Карриаши.       — Не-е, это не про загадочное убийство, — разочарованно шмыгает носом Питски, и возвращает Карриаше ворох бумажек, бывший в конверте.       Карриан, убитый горем, живенько воскресает, а вот у Сьюзан сердце ёкает. Потому что она узнает каллиграфический почерк Петре.       Потом она вчитывается, и до неё доходит, что госпожа староста просто прислала её недалёкому братцу записи с уроков и домашнее задание. Но, судя по лицу Карриана, лучше бы это было любовное письмо. «Джейна-богинюшка, она заботится обо мне, да о нашей любви сложат легенды!» — какие-то такие мыслишки бродят в его голове.       Он благоговейно переворачивает листок за листком, и доходит до последнего. Сьюзан, было утонувшая в тоскливых мыслях о том, как лучшие девчонки западают на всяких идиотов, громко смеётся. Потому что через весь лист тем же косожопым почерком написано: «ВЫЗДОРАВЛИВАЙ, ЛОШАРА!».       — Знакомое… исполнение, — нехорошо щурится Карриан, пока Сьюзан со смеху помирает. — Ой, дождётся у меня Хельм Клинтон, и братец его тоже дождётся…       — Да что ты им сделаешь, — фыркает Сьюзан, — Это во-первых. А во-вторых, тут хоть слово неправды написали?       Карриан пытается шлёпнуть её по лбу этими листочками, но Сьюзан уворачивается, и сбегает с кухни. Скрывается в своей комнате, и запирает дверь, оставляя Карриашу недовольно пыхтеть снаружи.       Сьюзан со счастливой улыбкой валится на кровать. Пожалуй, теперь она почти что довольна жизнью.