О неизбежности боли и нежности

      — Ты уверен, что здеся её оставил? — в который раз спрашивает Блэйд, шмыгая носом.       — Да-а, — в который раз тянет Питски, и сразу понятно — не уверен. Ни на полшичечки, ни на четверть шишечки.       Если бы это был дурацкий старший братец Питски, или его дурацкая сестрица, Блэйд бы просто устало припечатал: «Ну ты и лошара», и свалил куда подальше. Будь на месте Питски кто угодно, кроме Питски, Блэйд бы так и сделал. Но что есть, то есть, и поэтому он щас по пояс зарылся в мокрющий куст, стоя чуть ли не в луже. Ещё и дождь идёт. Здорово.       Лан, дождь — это не очень страшно. На Блэйде мировой дождевик. Он тупорылого нежно-голубого цвета, но в остальном — вещь надёжная. У Питски есть резиновые сапоги и зонт. С зонтом по кустам лазать неудобно, а ещё неудобнее это делать, когда ты держишь зонт, Блэйдов велосипед, и за спиной у тебя свой портфель, спереди — портфель Блэйда, а на плечах — вся тяжесть мира. В общем, Питски остаётся только пялиться на него несчастными глазами, и время от времени что-то мяукать. Его тупая сестрица назвала бы это «моральной поддержкой».       А Блэйд бы сказал, что все беды в этом мире от девчонок, если б не знал, что Нора его за такое прикопает и сверху попрыгает. Ха, будто этим она только его заяву не подтвердит!       Эта конкретная беда произошла из-за невсамомделишной девчонки. Из-за куклы, короче. Особые приметы: волосы длинные, светлые, платье сиреневое с блестяхами. В волосах должна быть пластмассовая диадема. Хотя, после всех этих приключений она уже никому ничего не должна.       Куклу Питски одолжил у своей сестренции, потому что они там у себя в младшей школе устраивали выставку игрушек или ещё какую тупизну. Выставка кончилась, и Питски должен был тупо оттащить принцесску обратно домой, но что-то пошло не так. Показания расходились, хотя из свидетелей только Питски и был. Вроде как он решил показать кукле прекрасный человеческий мир и посадил на стеночку повыше, а потом то ли его отвлёк огромный котяра, то ли напугала огромная собака, то ли куклу унёс огромный дракон — хрен разберёшься, в общем. Это ж семейка Гарриэтов, они все балаболы редкостные.       Правда, привирают они по разным причинам. Братец Питски свистит чисто из любви к искусству. Сеструха его правду не выдаёт, пушто никому не доверяет. А сам Питски просто так живёт. Ему простительно, он же ещё младшеклассник. Блэйд и сам в этом возрасте сочинял чего-то про пиратскую волшебную страну, и прям верил. По крайней мере, очень хотел. Так что у Питски есть все шансы вырасти нормальным. Наверное.       Да вы посмотрите на него — он же прозрачный почти. Глазища на пол-лица и кудряшки эти золотые. Он вроде как должен на ангела смахивать, но вместо этого на призрака похож. На того самого ребёнка из ужастиков, с которым вот-вот случится какая-то хрень.       Поэтому Блэйд с ним и тусуется. Ждёт, когда Питски откроет в себе способности к пирокинезу, телекинезу и партеногенезу (фиг знает что, но звучит крутецки). Или когда он наконец признается, что видит призраков, и болтает с ними о всяком, и они попросили его раскрыть загадочное убийство. Или когда он наткнётся на жуткого клоуна или жуткую старинную куклу… Кстати, о куклах.       — Не-а, походу нету её тут, — вздыхает Блэйд, и наконец выныривает из куста. Не любит он сдаваться. Поэтому и не сдаётся — совершает тактическое отступление (выражение он подхватил от Карриаши, и это почти единственная от него польза). Они с Питски садятся на крыльцо ближнего дома, над которым есть навес, и отдыхают. Переводят дух.       Вообще, может им и правда стоит сдаться. Дело движется уже даже не к обеду. И дождь прекращаться не думает. И клоунов жутких никаких нет, и вообще скучно.       — Может, по домам? — предлагает Блэйд. — Ну не прибьёт же она тебя.       — Не-е, — тяжело-тяжело вздыхает Питски. — Она расстроится.       Звучит так, будто это ещё хуже.       Блэйд вздыхает следом за Питски, и напоминает себе, что он с ним тусуется исключительно по мистическим причинам. Не потому, что Питски ему симпатичен — вот ещё, он чё вам, детсадовская воспитательница? И не потому что никто другой с Блэйдом не хочет тусоваться. Он тоже любит приврать, и не из любви к искусству, а с вполне себе корыстными целями. Может что-нибудь спереть, может бросить или подставить кого-нибудь, и мучаться совестью не будет. Потому что братец Хельм считает, что мир — это борьба за выживание, хоть и молчит об этом. Потому что сестрёнка Нора прямо говорит, что мир — это война. Для Блэйда мир скорее игра. Но, тем не менее, игра в войну или игра на выживание. Короче, своя задница всего важнее.       Питски, тем не менее, он бросить не может. По мистическим причинам.       — Э-эй! — доносится крик откуда-то с конца улицы. — Питер! Блэйд Клинтон!       Блэйд поднимает глаза, поправляет капюшон дождевика — и видит, как по улице чуть не под ручку идут обе-двое их долбанутые сестрицы. Вот уж чудушко.       Сью, конечно, тут же кидается к Питеру, чтобы проверить целы ли у него руки-ноги-уши. Нора стоит, типа вся такая леди, и мерзко хихикает в ладошку.       — Ну ты и лошара, — совсем не по-благородному сообщает она. — Вы чего, по помойкам лазали?       — Иди ты, — гордо огрызается Блэйд. Но руку протянутую берёт.       Они идут по улице уже вчетвером, и Сьюзан всё треплется и треплется. Судя по тому, как она пялится на Блэйда, дома она даст Питски ещё больше ценных указаний на тему того, как и с кем дружить. Судя по счастливой улыбке Питски, он опять всё это прослушает.       — Ой, — Нора вдруг останавливается, — А что это там такое?       В канаве, идущей вдоль дороги виднеется что-то нежно сиреневое. Блэйд радостно ухает туда, провалившись в воду по колено, и через мгновение уже вылезает со спасённой принцессой.       На проклятую куклу она теперь похожа гораздо больше. Немножко грязная, немножко вонючая. Диадема, ясен пень, потерялась.       Но Сьюзан Блэйда удивляет — вцепляется в кукленцию так, будто это невесть какое сокровище.       — Спасибо, — выдыхает она. — И, Блэйд… Спасибо, что за Питером присмотрел.       Гарриэты нежно любят свистеть. Но на этот раз девчонка вроде искренне, и очень даже.       Неожиданно для себя, Блэйд не ухмыляется, и не отвечает «Спасибо на хлеб не намажешь», хотя это всё очень Клинтоновские вещи. Он просто говорит:        — Да не за что.