Ego

      Франсуа впервые увидел корабль, когда ему исполнилось семь лет. На самом деле, он просто не мог помнить, что раньше мать носила его на руках в порт, провожая отца в очередное плавание. Он плохо помнил и мать. Лишь звук её голоса ещё раздавался иногда во снах. Её пение, её слова. Он помнил её тепло. Мать не отдавала Франсуа кормилице, всегда засыпала рядом с ним, особенно, когда отец вновь уходил в бескрайние синие просторы, откуда вернуться живым было большой удачей. Помнил нежность её рук, но не то, как она выглядела.       Раньше он видел только лодки. «Сюрприз» вовсе не походил на то, что использовали рыболовы, промышляющие в прибрежных водах. Он выглядел домом… нет, не домом, дворцом! В нём умещалось чуть больше двухсот человек, животные, съестные запасы, оружие. Перед «Сюрпризом» у Франсуа захватило дыхание. Он так бы и стоял столбом, не решаясь взойти по трапу, по которому моряки таскали тяжёлые мешки с провизией, если бы отец легонько не подтолкнул его.       — Я больше не могу оставлять его дома одного, — отец заговорил с человеком, которого звали странным именем «Боцман». — Побудет юнгой, но сильно не гоняй. Дай что-нибудь простенькое.       Этот Боцман и отец ещё долго обсуждали предстоящее плавание, а Франсуа боялся пошевелиться. Скрип досок кругом, крики кружащих в небе здоровенных чаек, лёгкое покачивание судна на волнах, ужасающе резкие запахи смолы, дёгтя и гам матросов не вдохновляли ребёнка двинуться с места: будучи маленьким, он ощущал себя ещё мельче — не человеком, а песчинкой.       Стоило «Сюрпризу» отплыть, Франсуа едва устоял на ногах, и кто-то хохотнул, заметив, что отец схватил его за локоть, не дав упасть.       — Умолкни, гиена, — рявкнул Боцман на гогочущего. — За работу, лодыри! Живо!       Матросы дружно и громко пели. Вокруг всё двигалось, и казалось, что на палубе слишком тесно и для людей, и для парусов, хлопающих над головой от ветра.       — Я не хочу никуда плыть, можно мне домой?! — захныкал Франсуа уже в каюте отца, сидя на рундуке.       Франсуа на самом деле и не хотел плакать — слёзы сами наворачивались на глаза, и тогда он плакал. И чем дольше отец не отвечал на его причитания, тем громче и яростнее.       — Вдруг мы утонем?! Я боюсь! Я хочу домой, на землю! — продолжал он стенать.       Перед замутнённым слезами взором Франсуа представали образы одинокой, но спокойной жизни в портовом городке Гавр-де-Грас, где он мог взбираться на деревья, ловить бабочек, слушать болтовню рыболовов, играть со слугами в прятки, где его не качало беспрерывно из стороны в сторону, где его не нашли бы эти смуглые мужчины в истрёпанных одеждах, поющие хриплыми голосами жуткие песни про тюрьмы Нанта… Будь у него мать, она бы забрала его домой!       Отец долго молчал и курил, задумчиво уставившись в одну точку.       — Этот корабль не утонет, пока я не прикажу ему, Франсуа. А бояться здесь нужно только своего капитана и Бога.       Франсуа потянулся обнять его, чтобы по привычке скрыться от всех печалей в его широкой груди. Отец перехватил его запястья.       — Здесь я для тебя — капитан, а ты для меня — юнга. Если не будешь выполнять приказов, я прикажу мсье боцману наказать тебя. Не позорь свою фамилию, Франсуа. Твой предок, твой дед и твой отец ходили в море с малых лет. И пока ещё никто из них не слыл утонувшим. Мы покоряли море, подвластное лишь Богу.       Первые дни Франсуа не покидал страх. От постоянной качки ноги не держали его, и он то и дело становился всеобщим посмешищем бывалых морских волков, спотыкаясь или ударяясь обо что-то. Эта же качка не давала наесться: стоило проглотить хоть кусочек галеты, Франсуа почти сразу бежал срыгивать за борт. Эту его беду также сопровождал непременный гогот команды, который иногда — при близости Боцмана, либо квартирмейстера — сменялся на тихие одиночные смешки. Матросы удивительным образом успевали и работать, и отвлекаться на юнгу.       Хуже всего было в том случае, если добежать до бортов не успевалось. Приходилось ещё и убирать за собой — мсье профос за чистотой бдительно следил и спуску не давал: мог и за борт выбросить отважившихся гадить за пушками, считая, будто их не увидят.       Для справления нужды предназначалось лишь одно место — гальюн. И хотя отец пытался оградить Франсуа от него, предоставив ночное ведро, юнга предпочёл брать пример с остальных матросов. Матросы же настрощали его тем, что даже взрослые бывалые моряки оказывались за бортом: волна смывала их, пока они подтирали зад. Франсуа подобной участи не хотелось. Поэтому всякий раз, когда дело доходило до гальюна, юнга старался распрощаться с этим местом как можно скорее, от того и приловчился аккуратно и быстро.       Вторым его врагом после качки стал ветер. Отец любил и уважал ветер, ведь он двигал «Сюрприз» вперёд, не давая кораблю застрять посреди морей. Но Франсуа этот ветер, видимо, путал с парусами — то и дело сбивал юнгу с ног.       Спать, как дома, в уютном тепле камина, на мягкой постели он уже не мог. Под ним всегда была твёрдая койка, на которой рядом отдыхал и отец. Будили его не петухи, а склянки, звон которых разносился по всему «Сюрпризу».       На первых порах Франсуа просыпался от звона каждой. Эти звуки напоминали ему колокола, и то были не самые приятные воспоминания… В последний раз он слышал колокола, когда англичане бомбили Гавр-де-Грас — тогда погибла мать в завалах их горящего дома. Всякий раз при отбитии склянок Франсуа подрывался, готовясь к обстрелу с чужого корабля — непременно английского… Позже он узнал, что тревогу на кораблях бьют иначе.       А потом сил на размышление вовсе не оставалось — юнга заваливался спать, не помня самого себя от усталости. Боль в плечах, в руках и ногах стала его постоянной спутницей.       Мсье боцман, которого оказывается звали Клод Маршаль, искренне жалел его и не давал слишком тяжёлой работы. Франсуа пробовал вязать узлы, но от грубой пеньки пальцы стирало в кровь. Таскать канаты не выходило — его маленькие руки даже обхватить их не могли. И к заветному рулю его не подпускали, потому что мал. Поэтому чаще всего Франсуа таскал вёдра, помогал драить палубу, наблюдал под надзором отца в подзорную трубу и даже нёс вахту. Или пособничал коку и его помощникам чистить овощи, промывать солонину, вымачивать галеты — чтобы не путался под ногами у старших, как обезьянка. Как не путались, не затаптывали друг друга в этом ставшим ещё теснее пространстве другие? Как не страшились лезть на мачты, убирать паруса в особо ветреную погоду? Как разбирали, где чья вахта, кто на каком посту… — ведал лишь Бог. Но слаженность их работы впечатляла, даже завораживала.       Как мастерски эти люди заставляли деревянную посудину поворачивать туда, куда им вздумывалось! Стоило им убрать или поднять паруса — и корабль то ускорял, то замедлял ход. Они свободно перемещались по вантам, как обезьяны по деревьям. Они не подчиняли стихию, но легко находили с ней компромисс. Их ловкость поражала.       Ни сильные волны, ни ураган не могли перевернуть «Сюрприз», всё сосредотачивалось в руках моряков и в том числе — отца. Этот маленький человек в широкополой чёрной шляпе, выцветшей под солнцем, будто возвышался над кораблём и стихией. Его голос пробуждал моряков и усмирял волны, бьющие о борт. Стоило капитану взойти на свой мостик — люди переставали болтать и усерднее работали. Этого маленького человека боялись, словно… короля. Его руки не дрожали, завязывая узлы, управляя штурвалом, держа абордажный клинок. Казалось, солнце не взойдёт и не сядет без его ведома. Ни капли страха, лишь твёрдая, почти каменная, уверенность во всём. Франсуа смотрел на него, кажущегося теперь совсем чужим, и как мог что было сил повторял все его действия.       Всего за несколько дней научился он ходить так же, как отец. Он научился также строго смотреть на товарищей. Научился тем ругательствам, которыми мсье капитан награждал нерадивых моряков.       Юнга внимательно слушал и мсье боцмана; не опускал руки, даже если мышцы жутко тянуло, не хныкал, даже когда на пальцах кровоточили натёртые мозоли.       Всё время Франсуа вспоминал слова отца о том, что их семья покоряла море. Он смеялся над байками о кракенах. На бескрайних синих просторах был лишь один кракен — мсье капитан. И капитан не позволит никаким чудовищам и акулам потопить его корабль.       Франсуа, взбираясь по вантам, мечтательно представлял себя капитаном. Поднимаясь так высоко, что и у отца, и у команды перекрывало дыхание, юнга вдыхал запах свободы, его невидимые крылья расправлялись. Он хохотал над перепуганными матросами и легко, как и забирался, сбегал вниз.       — Ты убьёшь меня, мальчишка! — отец хватался за сердце и хватал Франсуа за плечо. — Тебе ещё опасно подниматься на мачты!       Он частенько, вопреки своим же словам, забывал о том, что он — капитан, а его сын — юнга. Но Франсуа об этом помнил и при возможности напоминал отцу:       — Не волнуйтесь, мсье капитан, они не сбросят меня, пока я сам этого не захочу!       Мсье капитан удивлённо смотрел на сына.       — Негодник, — ругался он и отпускал сына бегать по палубе.       В каюте капитана Франсуа каждое утро глядел в небольшое зеркало. Оттуда на него смотрел мальчишка семи лет, скучающий по дому, любящий детские забавы вроде ловли бабочек, но внутри него сидел повелитель бурных морских вод, король устрашающих кракенов, бог ветров.       Он был человеком, каких множество — никаких примечательных черт. Даже фамилия не делала его особенным. Всё же глядя на карты, Франсуа видел не просто острова, материки и их названия — он видел свои владения.       — Я дослужусь до капитана, — поклялся себе Франсуа. — Меня будут уважать и бояться!       А пока над ним ещё посмеивались матросы, время от времени его ругал мсье Маршаль и гонял по кораблю с мелкими поручениями.