Ego

      Тишина. Она звенела в ушах. Она впервые не убаюкивала — пробуждала. И Франсуа, прятавшийся всю ночь под койкой, наконец вылез. Ноги и руки ещё тряслись после вечерней бури, напавшей на корабль внезапно. Не верилось, что «Сюрприз» перестало, наконец, вертеть из стороны в сторону — отголоски болтанки пронизывали всё тело. Голова кружилась. Нутро штормило. В ушах звенели пронзительные молитвы капеллана и собственные. Франсуа не помнил толком их текст — лишь то, как сильно кричал в страхе и обращался к Богу со словами, которые успел выучить со священником дома. Но всё и вправду улеглось. Не слышно ни воя ветра, ни грома, ни рокота окатывающих корабль волн.       Мальчик не с первого раза смог самостоятельно добраться до двери, распахнутой настежь, хотя «Сюрприз» уже стоял ровно, словно якорь спустили, а качало самого Франсуа. Около двери он схватился за ручку и выбрался, стиснув зубы. Лучи солнца заставили сощурить глаза и прикрыться ладонью. Чёрные облака, прорезаемые вспышками молний, отступили, словно их вовсе не было. Небо приобрело чистый сапфировый оттенок, не замутнённый облаками. «Красивое», — мелькнула мысль. Однако несмотря на всё великолепие чистой выси и желанного солнца, в груди Франсуа тревожно стучало сердце.       Позже он осознал, в чём дело. Рубашка, высохшая за ночь, прилипла к телу, стоило недолго постоять на ступеньках около каюты. В воздухе появилось странное мерцание, и все неприятные запахи, к которым Франсуа так и не привык, будто стояли в нём. Он душил, а не освежал, как всегда бывало. Дойти до гальюна, куда после ночи особенно сильно хотелось, казалось непосильным трудом. Франсуа заметил, что не один ветер стих — флаг, вымпелы и паруса повисли. Грот-брам-рей, оторванный от мачты, качался, издавая унылые скрипучие звуки на фоне тишины, объявшей всё вокруг, сравнимые с громким пиликаньем скрипки. Океан превратился в ровное ослепительно сверкающее зеркало, и от него шёл спирающий дыхание солоноватый запах. Не двигались вахтенные, прикорнув под шлюпками, у лафетов и мачт. И молодой капеллан-гугенот с острова Сен-Мартен не двигался — он распластался на палубе, глядя распахнутыми глазами в безоблачное яркое небо, и его голубые глаза стали прозрачными, словно стеклянными, ненастоящими. Доктор, сидевший около него, закрыл веки несчастного, а затем тело облекли в саван и сбросили в воду. Громкий плеск отозвался в юнге неприятной дрожью, и мерзкий холодок пробежал вдоль позвоночника. Кроме этого звука не было слышно ничего. Даже ремонтные работы у кормы проводились удивительно лениво и тихо. И эта тишина угнетала. Франсуа столь долго мечтал о том, чтобы качка прекратилась, беспрерывно молил ночью Бога о милосердии, а теперь, видя, что «Сюрприз» застыл посреди океана, что по всему горизонту небо сливалось с морем, и ни намёка на землю, ни намёка на ветер — готов был молиться о возвращении шторма.       То был самый истинный ужас моряка: отсутствие любого движения. Отсутствие ветра, отсутствие облаков, способных хоть как-то уберечь от едкого солнца, нагревающего всё, до чего могло докоснуться длинными острыми лучами.       Матросы называли это каким-то странным словом, похожим на ругательство, — Франсуа не запомнил. Отец его ругал за бранные речи. Запомнил лишь тот трепет, что вызывало это слово у других. И что обыкновенно к произнесённому этому слову моряки добавляли: «Да милует нас Господь Бог».       Не миловал… Господь Бог даже капеллана, искренне преданного ему, не миловал. Отец нашёлся на кубрике. Он не спал и ночью. Ужасная усталость буквально лежала на его плечах, но капитан не поддавался общему волнению, и Франсуа искренне хотел быть таким же непоколебимым, но страх его пересиливал. Фабьен де Мэтелю вместе с боцманом, квартирмейстером и врачом считал раненых и погибших, планировал распределение провизии, раздавал указы в привычном ритме. — Запасы провизии в целости, мсье капитан, — доложил кок. — Хватит на несколько недель вперёд. — Не забывайте, что сейчас пища будет тухнуть быстрее, — предостерёг боцман. — Мы всегда можем наловить рыбы, — вмешался судовой врач мсье де Жевер. — А воду? Воду мы где возьмём? — воскликнул кок. Отец поморщился, как от боли. — Не поддавайтесь панике, вы прекрасно знаете, как добывают воду. Лишь истерите бестолку, — капитан говорил отрывисто, будто желая поскорее избавиться от докучливых подчинённых. — Соберём дождевую, её в наших парусах теперь море. В крайнем случае прокипятим солёную. А будете разводить излишнюю тревогу, я избавлюсь от вас. Это случилось не в первый и не в последний раз. — Он взглянул на Франсуа, подсевшего к компании, а затем на боцмана: — Обрежь ему волосы, а то с ума сойдёт в такое пекло, ещё и вши разведутся. Франсуа тотчас обкорнали, как и велел капитан. Это испытание юнга перенёс с мужеством, хотя с большим неудовольствием выбрасывал свои локоны в воду. Через пару дней он осознал, насколько мудро поступил отец — с длинными лохмами ему бы пришлось туго.       Долгое время Франсуа не отказывался от рубашки. Вынудило его только то, что и отец, и боцман, и квартирмейстер, и штурман избавились от верхней одежды. Матросы бросили любые работы. Починив грот-брам-рей в вечернее время, залатав пробоины в трюме, они позже редко выходили на верхний дек, раскалённый до предела, предпочитая прятаться на втором, на нижнем.       В первую неделю ужасного застоя они ещё храбрились духом, пели песни. И всё равно создавалось впечатление, что ничего не движется, всё застыло, кроме времени, не зависящего ни от погоды, ни от человека. Сейчас власть людей казалась чем-то невозможным.       Теперь, когда запасы еды быстрее портились, когда воду и ром раздавали уменьшенными день ото дня порциями, они заметно погрустнели. Корабль был их домом, а теперь превратился в тюрьму, а в тюрьме, как водится, люди сидеть не любят. Начали вспыхивать потасовки за питьё, за еду, за косые взгляды. Одному канониру выкололи глаз, за что виновника отец приказал наказать дюжиной ударов кошкой. Пока затейщика драки, привязанного к мачте, профос бил со всем усердием разволокнённым на конце канатом, остальные члены экипажа смотрели на это.       Франсуа стоял в первом ряду и при каждом ударе закрывал глаза. Ему казалось, что бьют его самого: что его кожу рвут на части узлы на концах плети, и его кровь брызжет на пожелтевшую рубашку профоса.       Он уже видел раньше насколько суров отец с матросами, но не доводилось самому познать жестокость корабельной жизни. Хотя Франсуа понимал вину наказуемого, он жалел этого человека, который под конец охрип от криков и безвольно склонил голову. Когда его полуживого волокли в кубрик, Франсуа отошёл в тень взрослых, чтобы скрыть слёзы. Той же ночью Франсуа не мог сомкнуть глаз от навязчивой мысли, что однажды и его накажут так же. И когда отец поворачивался лицом к нему — притворялся, что спит, на самом деле считая, скольким склянкам осталось пробить до его вахты.       Все мысли юнги направились к небу, у которого он просил избавить «Сюрприз» от штиля и подарить его парусам попутный ветер — лишь это было в его небольших силах.       Правду сказал капитан: штиль случился не в первый раз. Матросы, давно служащие на «Сюрпризе», набранные ещё при жизни деда Франсуа — Анри, в отличие от новобранцев или служащих пару лет, стойко выдерживали испытание. Они не бунтовали, не противились капитану. Лишь один, живший в самом отдалённом уголке кубрика, терял силы и стойкость духа на глазах…       Его звали Изаи. Он служил здесь дольше всех. Все матросы и даже сам капитан относились к плешивому, вечно курящему и проводившему время с курами, старику с почтением. Боялись сказать дурное слово или подшутить, смиренно выносили его ворчания или замечания. Поговаривали, что благодаря ему фрегат «Сюрприз» выстоял при обороне Кипра в морском сражении под началом адмирала де Бофора: Изаи лишил османские корабли рулевых точными выстрелами из мушкета в ночи — корабли потеряли скорость, и со всем отчаянием французские моряки бросились на абордаж. Большинство марсовых обучались владению мушкетами именно у Изаи.       Франсуа всегда избегал его. Его пугали обломки зубов, которые показывались при улыбке, и глаз, заплывший густым бельмом. Пугала его деревянная левая нога и то, как старик прыгал по кораблю, порой не надевая её. Юнга ни за что бы не подошёл к старику, если бы однажды вечером тот не поймал Франсуа сам.       — Мальчик, — хрипло обратился к нему Изаи; сморщенные старческие пальцы дрожали. — Прошу тебя… Если ты не поможешь мне, я погибну…       В тот вечер Франсуа навсегда расстался со страхом. Он ощутил резкую жалость к старику, иссыхающему от жажды, к этому существу, которое едва стояло на ногах.       — Ты низенький, сынок… Сбегай в трюм, зачерпни мне… водички — тебя не поймают. А иначе я… я умру…       Лёгкий морозец прошёл по коже. Капитан настрого запретил кому бы то ни было брать двойную порцию воды или еды — он рассчитал так, чтобы хватало на всех. Но юнга не возразил старику — он быстро помчался в трюм, отодвинул крышку кадки и принёс воды в плошке. Тот выхлебал всё. Даже по старческому кадыку стекали капли. Изаи вернул ему посудину.       Возвращаться в трюм Франсуа не стал. Усталость валила с ног. Он вернулся к себе и уснул, прижимая плошку к груди. Ему снились лесные реки, ягоды, грибы, которые собирали слуги в Гавр-де-Грас…       На рассвете боцман поднял всех свистом дудки. Франсуа незамедлительно выскочил на палубу, где строились у мачты матросы. В центре неподвижным монументом стоял капитан, скрестив на груди руки. Франсуа попервой померещилось, что отец и вправду стал статуей, хотя ещё по утру он видел, как тот живо взбирался на марсы. Под горючими лучами солнца Фабьен де Мэтелю выглядел чёрной льдиной, и это приводило команду в жуткое бодрствование. Два синих глаза под тенью, отбрасываемой шляпой, становились стеклянно-льдистыми, неживыми, хуже, чем у мёртвого капеллана.       — Что стряслось, капитан? — позволил себе спросить один из такелажников, и то так неуверенно и тихо, что будто проглотил последний слог.       Другие сурово осмотрели его, но промолчали — они ждали слов капитана.       — Вы, собаки, воду решили красть! Совсем ополоумели? — рявкнул боцман. — Я считаю каждую каплю, жадные мрази!       Голос его сипел. Ему тоже недоставало воды. Франсуа смотрел точно ему в чёрные глаза, пытаясь сообразить, откуда мсье боцман вообще узнал, что кто-то взял воду? Неужели ничтожная капля столь заметна? И теперь нечто в юнге тоже похолодело, стоило ещё раз посмотреть на отца. Взгляд его был невыносим.       — Признавайтесь, кто вчера взял лишнюю плошку? — слова Клода Маршаля долетали до матросов, но те уныло переглядывались, пытаясь опознать наглого вора. — Кто признается, тому я всыплю меньше плетей за правду!       Франсуа встрепенулся; пальцы его рук дрогнули как в лихорадке, кончики их обдало колючим ознобом. Собрав их в кулак, юнга ступил вперёд, выйдя из тени широких спин боцманмата.       — Это я, мсье боцман, — признался он.       Франсуа чувствовал на себе ещё один взор. Взор Изаи. Но старик медленно скрылся в толпе.       — Ты с ума сошёл? — вмешался мсье Фабьен. — Голову напекло?       Статуя вмиг ожила, лёд оттаял, вспыхнули языки зарождающегося пламени. Но этот жар не согрел бы нутро юнги, в котором всё обращалось твёрдым комком льда.       — Я очень хотел пить, мсье капитан, и дерзнул ослушаться вашего приказа.       Франсуа завёл руки за спину. Слёзы покатились по щекам, но он тут же вытер их — слишком холодными показались они на горячем лице.       Капитан покраснел, мелкая дрожь пробила его скулы. Назвать это существо отцом язык ни за что бы не повернулся — он одеревенел под пылким взглядом вместе с руками и ногами и словно прилип к сухому нёбу. «Здесь я для тебя — капитан, а ты для меня — юнга», — это наставление прозвучало в памяти бесчувственным железным тоном, и его смысл лишь сейчас открылся в полной мере.       Так же ровно, чётко и без единой эмоции на багровом лице капитан произнёс:       — Всыпьте как следует этому юнге, мсье боцман, чтобы он запомнил на всю жизнь, как плохо красть воду у товарищей.       Боцман неуверенно посмотрел на капитана. Среди людей послышались удивлённые вздохи, и настороженный шёпот, как дуновение ветра разнёсся по палубе. Профос вытер с блестящего лба застывшие капли пота. У квартирмейстера расширились глаза. Врач осенил себя крестным знамением и поцеловал серебряный крестик. «Он ведь ещё сопляк…» — изумлённо вымолвил рулевой, а после прикрыл рот ладонью, заметив внимание капитана. «Накажет собственного сына?» — один из молодых помощников кока съёжился, как от удара, наклонившись к уху напарника.       «Я ему не сын, — вспомнил Франсуа, глядя в заиндевелые очи мсье Фабьена Анри де Мэтелю. — Я — юнга». От этой мысли палуба словно ушла из-под ног — Франсуа чудом не грохнулся на ростры.       Капитан буркнул Клоду Маршалю с едкой злостью:       — Чего ты ждёшь?       Боцман вздрогнул, повернувшись к профосу и приглушённо отдал приказ привязать Франсуа к мачте. Профос вязал крепко, не выбраться…       Франсуа склонил голову. Жаль, что его обкорнали — волосы сейчас скрыли бы его боль и слёзы. Он прикусил губу, выслушивая приговор: 4 удара кошкой — пожалели, всё ещё считали ребёнком. Холодный липкий страх юрким змеем скользнул из груди во втянутый живот. Горло высохло, как пустыня. Франсуа зажмурился, выгибая спину навстречу жестокой кошке. Послышался оглушительный свист — Франсуа вскрикнул так, что показалось, будто море взволновалось. Мокрые концы канатов обожгли кожу, и она пуще саднила после того, как они отпрянули.       — Мсье боцман, остановите насилие над мальчишкой! — вдруг послышалось издалека.       Все замерли. Знакомый стук деревянной ноги Франсуа различил сквозь шум в ушах. Он не решился взглянуть вверх. Не хотел показывать слабость в заплаканных глазах. И любое движение теперь сопровождалось адской болью.       — Это моя вина. Я попросил, а он, жалостливый, помог. Не губи его!       — Спятил, Изаи? — рявкнул капитан. — Подставляешь мальчишек? Я немедленно выброшу тебя за борт, ублюдок!       Мсье Фабьен исполнил угрозу. Он схватил старика за грудки и тряхнул так, что у того, казалось, едва не вышибло мозги, у борта.       — Сделайте это, мсье Фабьен, упокойте старого морского волка, — слёзно взмолился Изаи. — Вспомните обычаи своих предков. Морю нужна жертва, и я, кстати, подхожу. У меня язвы, струпья, нет ноги и глаза — не держи меня на корабле…       Капитан отпустил его. Он ничего не предпринимал. Весь пыл куда-то подевался. Руки ослабли и опустились. Изаи, не дождавшись его решительных действий, сам бросился в море и в момент пропал под водой — мелькнула только его деревянная нога.       Моряки перекрестились. Они ещё долго стояли, сняв шляпы, во главе с капитаном и говорили добрые слова о погибшем моряке.       Ночью боцманская дудка разбудила всех ещё раз. Франсуа выбрался из каюты и увидел, как паруса наполнились ветром. Отец его не вышел, всем занимался мсье боцман. Мсье капитан сидел за столом в каюте. Перед ним лежал маленький портрет жены, в руке он держал бутылку с ромом.       Когда вошёл сын, Фабьен вздрогнул.       — Прости меня, — дрожащим голосом проговорил отец.       Его глаза заблестели. Франсуа не разобрал, от слёз или они просто сверкали в тусклом свете фонаря.       — Ты поступил верно, — твёрдо вымолвил Франсуа, преодолев боль в груди. — Мне не следовало воровать воду, и Изаи не следовало.       Корабль двигался дальше. В тот день Франсуа понял, что любое движение значит жизнь. Особенно на корабле. А штиль — хуже самой смерти.