Ego

      Элоиза находилась на берегу, когда это началось. Несмотря на строгий наказ доктора последний месяц провести за закрытыми дверьми в положении лёжа, она не могла пустить на самотёк все дела мужа. Если иные корсары вели две бухгалтерии, то Фабьену понадобилась третья, и вести её приходилось не кому-нибудь, а жене, так как Элоиза считала не хуже служащим ему финансистам. А для того, чтобы их не обсчитали буксировщики, тачечники, жестянщики, мастера парусов, она присутствовала сама при разгрузке товара и руководила ею из экипажа, ибо тяжесть живота мешала свободно ходить, как прежде. Такого рода путешествия её не смущали: от дома до пристани недалеко. Муж позаботился о том, чтобы она ездила с удобствами. Для этого в карету клали больше мягких подушек и одеял.        С собой в экипаж она брала и мадам, обучившуюся акушерству в Парижском божьем приюте. Её порекомендовал Фабьену губернатор, у которого год назад разрешилась от бремени молодая жена, и весьма удачно — вся Нормандия говорила о здоровом и крепком мальчике, которого родила новая графиня, да и здравие графини стало предметом зависти многих дам провинции.       Дядя прислал эту мадам с письмом, в котором со всей теплотой и нежностью обращался к Элоизе, осыпал её супруга благодарностями за все его щедрые подарки и просил племянницу порадовать семью приятными и лёгкими родами.       Мадам заменила Элоизе многих подруг, с которыми она не могла часто видеться. Беседы с ней скрашивали дни и вечера, проведённые без мужа. Они вместе играли в карты, молились, гуляли по маленькому саду. Женщина внушала доверие. Она лишала мадам де Мэтелю вынужденного одиночества, избавляла от волнения рассказами о благоприятных родах.       Элоиза лишь сделала шаг по ступенькам, приставленным к карете, и сильная боль пронзила низ живота так, что она не могла шевельнуться и вцепилась руками в дверцу, сдавив её так, что дерево хрустнуло. Мужчины на берегу застыли, лошади фыркнули и стукнули копытами по песку.       — Скорее, мадам, нам нужно домой, — повитуха произнесла это без страха, уверенно.       Боль отпустила спустя время, и Элоиза готовилась сделать второй шаг и завершить дела, не обращая внимания на слова компаньонки. Но расширенные в испуге глаза капитана торгового шлюпа Шарля напугали и её. Ждать больше нельзя. Она извинилась перед капитаном и вернулась в карету. Мсье Шарль с пониманием пожелал удачи и обещал молиться за неё:       — Да хранит вас Святая Маргарита!       Участившиеся боли ввели Элоизу в забытье. Кое-как с помощью кучера, служанок и повитухи дошла она до спальни.       — Адель, перо, чернильницу и бумагу! — стискивая зубы, произнесла мадам де Мэтелю, стоя у балдахина постели.       Молодая служанка принесла всё необходимое, пока другие помогали повитухе нагревать воду и раскладывать инструменты. Запахло травами. Так пахла в последние дни матери её комната и она сама. Пахла смертью.       — Пиши… — дыхание тоже сбилось.       Схватки становились болезненнее и чаще, а слова давались всё труднее. Однако оставить семью без завещания она не могла.       — Во имя Бога Отца, Сына и Духа Святого. Аминь! — вымолвила Элоиза, глядя на служанку, и прикусила губу. Пальцы руки стиснули изголовье супружеского ложа до боли. — Поскольку таков приговор Божий, что любой, в этом мире живя, непременно подлежит смерти, потому и я, графиня Элоиза Мария Изабелла де Мэтелю, при быстром разрешении моей беременности боюсь, чтобы мне по воле Божией не пришлось быстро дни мои закончить, как это у многих и в доме нашем бывало. А сейчас, еще будучи в добром здравии и уме, это завещание составляю…       После написания завещания мадам де Мэтелю позаботилась о письме мужу, которого любила больше жизни. Лишь тогда она могла быть спокойной и отправиться в постель превозмогать муки родов. До поздней ночи не стихала боль, а после двенадцати часов с неё вышла вода, и роды начались. Всех мужчин выгнали из комнаты, но Элоиза знала, что все они либо сидят на лестнице, либо ходят под дверью в ожидании, пока она отчаянно кричит и мечется на постели.       Когда боли стали невыносимыми, повитуха влила сквозь приоткрытые губы капли настойки с пряным запахом, напоминающем запах мускуса. Мысли поплыли. Речь повитухи и служанок казалась сумбурной. Но её бремя облегчилось. Она подумала о том, как бы хорошо было, если бы сейчас Фабьен где-то праздновал победу и поднимал бокал или кружку со спиртным. Он, конечно, не ведал, и всё же мог нечаянно выпить и за неё, и за ребёнка. Знай он о родах, тогда и всей команде и дисциплине на корабле пришёл бы конец. Их повадки ей давно знакомы. Большую часть заработанного моряки отдавали борделям и тавернам. Празднование очередного удачного захвата судна — лишний повод разориться. Так они отдыхали. При родах же любой супруг звал друзей и близких и устраивал вакханалию, которой не было предела. Веселились до тех пор, пока жена не оправится после родов. А если умрёт, продолжали девять дней пить за упокой души.       По окончании двенадцатого часа родов Элоиза абсолютно без сил, стараясь не провалиться в сон, лежала на постели. Сквозь туман, навеянный лекарством, она слабо спросила:       — Кто у меня?       — Мальчик, — радостно отозвалась повитуха. — Здоровый мальчик.       Она улыбнулась, слегка приподняв уголки губ. Глаза закрывались.       — Фабьен хотел, чтобы его сына звали Франсуа, в честь прадеда. — Мадам де Мэтелю выпила поднесенную воду и отошла ко сну.       Лишь во второй половине следующего дня Элоиза смогла увидеть сына, когда проснулась после тягостного сна. Рядом, кто на табуретах, кто около кровати, спали служанки, и никто не пробудился, услышав шорох.       В комнате стоял густой запах крови и сырости. Омерзительно мокрые простыни Элоиза столкнула ногами в конец постели. До странного приятно было осознать, что ноги могут двигаться, что она дышит и видит, и досадно от боли, которую больше не заглушала никакая микстура. Захотелось встать, почувствовать себя более живой и увидеть мальчика и удостовериться, что он тоже жив. Она сделала над собой усилие и кое-как села, держась за балдахин. Матрац зашуршал громче, и от того проснулась повитуха. Она подбежала к Элоизе и легонько толкнула её в грудь:       — Графиня, нельзя. Вы слишком слабы.       Элоиза нахмурила брови:       — Принесите мне сына, — властно ответила она и, только когда её просьбу пообещали удовлетворить, покорно легла на подушки.       Кормилица принесла ребёнка безмятежно уснувшим на её полных руках.       — Отодвиньте шторы, — велела Элоиза, желая разглядеть сына лучше, темнота её раздражала хуже боли.       Ребёнок шевельнулся, дрогнул его маленький нос, и глаза, ещё закрытые, словно сощурились больше. На маленькой голове уже виднелись мелкие завитки тёмных волос, таких же, как у неё и Фабьена. Любуясь им, Элоиза забыла о боли и муках, словно их не было.       Мальчик казался таким хрупким, что она не прикоснулась к нему. От него веяло травами. Теперь этот запах не напоминал о смерти, а стал символом жизни, которую она дала сыну.