Ego

      Он дрожал, как голодный промокший пёс, вышвырнутый за шкирку из тёплой таверны сердитым хозяином. По щеке текла кровь. Стоило прикоснуться, боль обожигала всё лицо. Казалось, во всём виноваты пальцы, ведь это из-за них так саднит.       Сопли пузырились из разбитого носа. Прижаться бы к матери, да она умерла прошлым летом, когда ему торжественно праздновали десятилетие. А воспоминания о ней не могли ни дать ему клятый платок, забытый по рассеянности дома, ни обнять, ни погладить по голове, ни позвать лекаря, ни защитить перед отцом. Они как солнце — даруют тепло, но недостижимы.       Сам он кое-как поднялся на ноги и, опираясь о покрытую плющом ограду какого-то виконта де Бо… побрёл дальше вдоль улицы. Прохожих в этой части города было мало. В большинстве своём сюда изредка забегали такие же парни, как он. Их называли беспризорниками и негодными мальчишками.       Кому-то из этой «дрянной компании» было наплевать с высокой колокольни, кто-то обижался, а кто-то, как Гюстав, гордился этим именем, данным ему городскими старухами.       С тех пор, как умерла мать, Гюстава редко видели дома. Старая ворчливая нянька часто дремала, а отец, занятый несением службы патрульного, вовсе не замечал отсутствия сына. Тот поздними вечерами, отужинав или всего-навсего перехватив из кухни печенье, отправлялся через чердачное окно на крышу и прямиком с неё в высокую траву, теснившую забор, а оттуда протоптанной тропинкой к своим «подельникам"-друзьям.       По утрам, чуть брезжил рассвет, он возвращался и делал вид, что спит. По приказу отца слуги долго барабанили в двери, а то и вовсе отворяли ставни и вытаскивали Гюстава из постели силой. Однако отец снова уходил патрулировать улицы, а Гюстав мог нежиться в объятиях сна столько, сколько он хотел.       Иногда вместо ночных прогулок Гюстав предпочитал раннее пробуждение. Пока не видела нянька, он забирался в спальню младшей сестры и тихо будил её. Вместе они забирались на крышу и смотрели, как солнце из красного кружка вырастало в золотой диск и застывало на небе. Только голод заставлял их спускаться вниз.       Кроме Луизы все в доме привыкли считать Гюстава «отравой», повинной во всех бедах этого старого особняка, в котором некоторые половицы протяжно скрипели, будто колени стариков, а мышей иногда можно было поймать руками — настолько они осмелели. Служанки и нянька укоряли его в любом неправильном поступке, будь то взгляд или неверное слово, сказанное случайно. Им Гюстав не перечил. Обвинения вскоре стали для него как награды. Он с диковатой ухмылкой принимал их и делал то, чего от него ждали больше всего — пакостил. В этом он был невероятно хорош. Однажды ему удалось украсть отцовский парик и перекрасить его в чёрный цвет. Нетрудно представить, в какой восторг пришёл мсье лейтенант, когда увидел свой парик в смоле.       Отец тоже не перечил всеобщему мнению. Порой он брался за розги и пытался выбить из головы отпрыска всю дрянь, но в ответ получал большее сопротивление. Гюстава не смущало его строгое и угрюмое лицо, которое для сына он делал более угрюмым, чем обыкновенно. Гюстав смотрел на то, как крепкие жилистые пальцы берутся за розги и видел слабость перед собой. Отхлестав сына, лейтенант не приходил в чувство удовлетворения. Он бросал инструмент своей борьбы против дикости, которую взрастил сам, и убирался восвояси, а потом подолгу бродил во дворе около конюшни, где одиноко стоял его выхоленный и вылелеянный жеребец, и временами поглядывал на жеребца с выражением неизлечимой боли, обнимал его, прислонялся своим лбом к его и что-то шептал.       Тогда несмотря на горечь обиды в груди Гюстав стремился подбежать, обнять его и… заплакать. Громко заплакать, выпуская всю свою боль. И он хотел, чтобы отец нежно обнял его, дал посидеть на жеребце или научил его кататься. Стоило ему довериться порыву, отец глядел резко своим ледяным взором, пробирающим до костей, и Гюстав отступал, словно раненный волк.       — Ты помнишь её?! — иногда вместо розг отец тыкал пальцем в портрет матери, висевший в его кабинете.       Для Гюстава это была не мать. Мать в его памяти была теплая, говорящая, умеющая глядеть по сторонам, а эта женщина важно сидела и взирала на посетителей кабинета свысока, словно они ей не родня.       — Помню, — отвечал Гюстав, зная, что именно это хочет услышать отец.       Помнил он её совсем не так. Он помнил её ласковые нежные руки, помнил, как этими руками она расчесывала гребнем его спутанные локоны. И ему никогда не было больно от её расчёсывания. Он помнил её улыбку, когда она смотрела на него, ямочки на щеках. Он помнил, что она пророчила ему хорошую должность и счастье на службе. Он помнил, как она играла с ним в прятки, как догоняли их с сестрой, не поддаваясь. Помнил, как она в отсутствие лекаря поила их отварами каких-то трав и шептала свои заклинания на выдуманном языке, и они с сестрой выздоравливали.В памяти его свежи были звуки её шагов, когда она тихонько заходила к нему в спальню и что-то рассказывала. И он помнил… Как она медленно умирала в своей постели, как кашляла кровавыми сгустками. Как не могла говорить не только ласковые слова, но и другие слова. Помнил, как они провожали её всей семьёй в землю.       — Так что ж ты, засранец, позоришь её?! — отец бил кулаком по столу.       Гюстав оставался недвижим, пытаясь признать в портрете мать. Этот бездушный молчаливый гобелен не был его матерью, но он не смел этого сказать отцу, для которого в его суровой жизни этот гобелен остался единственным лучом света в тёмном царстве скорби.       Он убегал, прятался в тени поедаемых червями трухлявых яблонь и плакал, не найдя в себе силы остановить этот поток чувств. Он кричал и бил кулаками по земле, взрыхлял её пальцами и, поднимаясь, поднимал взгляд в небо и точно в полнолуние выл: «Верни нам её! Верни нам её, подонок!»       Он, конечно, позже думал, что Бог давно обижен на его слова и поэтому не внимает его просьбам. За его богохульство он заставил всех в округе ненавидеть Гюстава. Всех… Кроме сестры.       Луиза всего на год отставала от него, но её отец любил больше. Его часто можно было застать с ней, сидящей на его коленях с куклами в руках. Он бормотал ей какие-то смешные истории, угощал сладостями и называл ангелом.       В этом они с Гюставом находили согласие. Луиза была ещё одним светом, который мог провести через тьму их обоих, однако её часто старались разделить с братом. Сварливая нянька говорила Луизе, что Гюстав сорванец, лжец и негодяй, и что ей как приличной мадмуазель не пристало с ним проводить время. Но Луиза странным образом не соглашалась с ними. Даже когда сам Гюстав жестоко и нагло смеялся над её веснушками или платьицами, Луиза смеялась вместе с ним и говорила, что он добрый и милый, обезоруживая его.       Гюстав дарил ей цветы, какие мог собрать на прогулке, таскал ночами из кухни печенья, травил свои байки. Он не боялся показаться ей дураком, потому что от его лицедейских выходок сестра долго и заливисто смеялась.       Она одна была тем светом, ради которого Гюстав ещё не покинул дом и не сделался бродягой. Он шёл обратно, даже под страхом наказания от отца. Он шёл, даже зная, что в очередной раз нянька устроит взбучку. Он шёл, зная, что Луиза без него будет плакать, потому что если его нет дома, она боится темноты, как боялась мать…       И сейчас, избитый собственными друзьями, он встал и отправился домой, к ней, чтобы прочесть сказку на ночь, обнять её, успокоить.       Отца по обыкновению не было дома. Нянька разговаривала с портнихой, которая подшивала ей платье. Гюстав без проблем ввалился в свою комнату.       — Что с тобой?! — послышался в комнате голос Луизы.       Он испугался, решив, что она здесь. Но она перелезла к нему через своё окно. В больших голубых глазах — глазах матери, читался страх. Сестра взяла его за предплечья и усадила на кровать, осмотрела нос и щеку так нежно, что он почти не ощутил боли.       — Никуда не уходи, — строго предупредила она.       Через несколько минут Луиза ворвалась в комнату с кувшином воды и белой марлей. Она села рядом, обмакнула марлю в воде и аккуратно поднесла к кровоточащим местам.       — Только не говори отцу, — шёпотом взмолился Гюстав.       Луиза посмотрела словно на врага и убрала марлю, нахмурилась, сердито засопела.       — С ума сошел! Когда это я тебя сдавала? Лучше сиди и помалкивай. А я просто буду твоим лекарем.       Гюстав улыбнулся сквозь едкую боль:       — Ты моё счастье, Луиза.