Hoc est vivere bis, vita posse priore frui

Что ж, дело сложное, но кто говорит, что немец их не любит. Нет. Он их преодолевает. Как оказалось, русского не пришлось долго разыскивать, применяя британскую дедукцию. Правда, использовать анализ мужчина бы не отказался. СССР упорно шел вперед, не замечая ничего перед собой, что-то отрывисто бормоча себе под нос, словно в бреду, но больше немца тогда удивила выбранная русским траектория пути. Он шел по кругу, да еще и так уверенно. Быстро поняв сложившуюся ситуацию, немец устало потер виски. Придется спасать непутевого коммуниста, ибо очевидно он попал под иллюзию пространства. Размеренным шагом подходя к социалисту, Рейх мысленно составлял себе заметки, что говорить Союзу, когда тот придет в себя. Если надо будет что-то говорить, ведь он вполне мог ограничиться и несильным ударом под кадык, попутно обвиняя в очередной раз во всем немца, будто националист ужасно рад происходящему. - СССР, куда ты идешь? – с абсолютным безразличием спрашивал Нацисткая Германия, ощутимо сжав предплечье русского, смотря на него нечитаемым взглядом, пока тот удивленно разглядывал стоящего перед ним немца, словно не веря в его присутствие. - Как? – напуганный шепот слетел с потрескавшихся губ, но Союз не задал более волнительных вопросов, чувствуя острую боль в том месте, где крепко его удерживал Рейх. - Союз, куда ты идешь? – с более решительным нажимом повторил нацист, ледяным взором заставляя мужчину перед ним застыть, не давая пошевелиться. - Я ухожу отсюда. Домой. – как завороженный, не смея отвести глаз, социалист глядел на националиста. Смотря на него, СССР не испытывал, как раньше, отвращения, поэтому отчеканил свой ответ хрипло, но твердо. - Теперь это твой дом и отсюда уйти невозможно. Ты умер, – словно смертельный приговор, коим он и был, мертво-холодным голосом высказался Рейх, наблюдая бурю эмоций на лице русского. Шок сменился испугом и паникой. Страх – волнением и неверием. Злость на бесправедный гнев. Глаза Союза болезненно загорелись, мощные руки, сжатые в кулаки, задрожали. С дрожащих губ слетел отрывистый, хриплый вздох. Зрачки русского быстро бегали, словно нервно выискивая то, что поможет им защититься. Грубо освободившись от хватки немца, СССР с опаской отступил назад, державшись за свое плечо, словно от ожога. По мертвенно бледным щекам потекли горячие дорожки мокрых слез. Социалист с недоверием смотрел в пустые глаза Рейха, стараясь отыскать в них что-то знакомое. Но они оставались ему чуждыми. Союз не хотел верить, что стоящий перед ним отрешенный мужчина – это Нацисткая Германия. Тот не способен с суровой холодностью и полной безэмоциональностью говорить о смерти. Он не мог быть немцем, которого СССР знал при жизни. Славянин с нарастающей паникой взглянул на свои слегка загорелые руки. Они были в свежих, кровоточащих шрамах, которые оставил непослушный кот Дымок. Но этим царапинам много лет. Тогда почему они с такой невообразимой силой болят, будто оставленные животным только что? СССР закрыл дрожащие веки. Это все обман. Ложь! Он не знал чему верить, где перед ним правда, а где мираж. Мужчина не смел верить даже самому себе. Вдали слышался детский смех. Звонкий, полный радости и счастья, веселой безмятежности и юного озорства. Это был смех его детей. Он казался чарующим. Таким приятным и близким, но в то же время тоскливо далеким. Губы в усталой мольбе задрожали. Мужчина хотел забыть произошедшее, как самый мучительный сон. Протрезветь и вернуться туда, где было ослепительное счастье. Ноги налились кровью, звенящей слабостью в суставах, казалось, что они и вовсе приковались невидимыми цепями к земле. В ушах загудело вьюжным холодом до самой истомой боли. Детский лепет стих. Смолк навсегда, заглушая голову давящей тишиной и полной пустотой. Союз дрожащей рукой схватился за грудь, пытаясь успокоить удушающее дыхание, сдавливающее легкие. В темном царстве содрогались испепеляющиеся взрывы и яркие искры, бьющие по вискам не хуже, церковных колоколов. Пространство дрожало от каждого нового всхлипа и безудержного крика его детей, что с мольбой звали отца сквозь взымающийся вихрь. Мужчина проливал каждую слезу вместе с их разрывающимися просьбами вернуться. Голову сдавливало от бессилия, от невозможности сдвинуться с места, а горло наполнялось колющим отчаянием перед страданиями своих детей. Стучащее сердце обливалось кровью, каждый раз сдавливаясь от нового безудержного крика о помощи. Руки прожгло от крепкого прикосновения. Глаза, до этого крепко сжатые, отрывисто раскрылись. Союз сбивчиво дышал, глядя на Рейха, что уверенно, но аккуратно держал его за ноющие руки. - Союз, успокойся, ради всего Святого! – голос немца доносился словно из-под толщи воды. Социалист старался сбросить чужую хватку, услышав очередной душераздирающий вопль вдали, просящий отца вернуться. Но Рейх не позволил коммунисту выбраться, лишь сильнее обхватив его подрагивающие ладони, прижимая их к себе. - Союз, услышь меня! Это не твои дети! Это все только в твоей голове, успокойся и смирись с тем, что ты мертв. СССР неверующе мотал головой, дрожа всем телом. Он не мог. Он не хотел умирать. Как же его дети? Неужели это конец? Его обсохшие губы шептали, словно мантру, что этого не может быть, что он жив. Слипшиеся ресницы утяжеляли веки, а из глаз текли панические слезы. Рейх нежно, почти невесомо, дотронулся до шершавой щеки мужчины, стирая собравшуюся влагу с лица. Националист цепким взглядом смотрел на напуганного русского. В жизни он мечтал об этом моменте. Увидеть растерянного и обескураженного Союза у своих ног, просящего о милости. Но сейчас, видя обезумевшего мишку, Третий не желал ему тех унижений. Он понимал, что чувствует СССР, какие переживания разрывают его на части, поэтому из ощущения солидарности хотел, чтобы мужчина быстрее смирился с положением. В конце концов, Нацистская Германия знал о знаменитой русской смекалке, которая могла бы помочь ему выбраться из этого места, но для этого необходимо наладить отношения с коммунистом. Союз вздрогнул, когда почувствовал теплые объятия, просящие о доверии. В нос ударил еле ощутимый аромат черного шоколада и терпкого виски. Дыхание сперло от неожиданности, а все окружающие голоса стихли. Боль отошла, вместе с кровоточащим удушьем и скованностью во всем теле. На душе было тоскливо, она разрывалась от безысходности, но в тоже время царило некое спокойствие и безмятежность, которой СССР не ощущал уже давно. По кончикам пальцев разлилось щекочущее тепло. Социалист с благодарностью обнял немца в ответ, уткнувшись ему в шёлковые волосы, наконец получив долгожданное умиротворение и поддержку. Он последний раз горько заплакал, но уже больше от уютного счастья, что ему не придется быть одному. Русский хотел верить, что хотя бы в этот раз его не предадут.